Сразу за могилками показались крыши наспех срубленных домов, более походивших на бараки. Чуть в стороне, у самой воды, одна на всех большая, топившаяся по-черному баня. Рваный дым печных труб развевался по ветру. Люди в старых, заношенных одеждах. Осунувшиеся лица, потускневшие глаза, опущенные плечи, повисшие плетьми от тяжёлой физической работы руки. Без времени состарившиеся женщины. Высохшие от голода дети. Мужчины – на работах. Больные и обессилевшие – в домах.
Увидев жителей, конвоиры заметно оживились, вместо приветствия пуская в ход колкие шутки:
– Прошка! Ты ещё жива? Пойдём, за булку хлеба в кусточках помилуемся! – кричал один.
– Мария! Покажи ляжки! Они у тебя как у загнанной курицы: синие да худые! – говорил другой.
– Не только худые, но и облезлые, как у драной кошки! – смеялся третий.
– А она и есть кошка: только горсть сухарей покажи да подмигни…
И так унижали каждого, кто попадался на глаза вульгарным властителям порядка.
Оскорблённые женщины отворачивались. Ссыльные молча, с негодованием слушая реплики, переглядывались между собой. Некоторые хмурили брови, другие краснели, третьи сжимали кулаки.
Добравшись до большой, придорожной поляны, Коробейников остановил движение:
– Стой! Становись вместе! – И, дождавшись, когда ссыльные распределятся семьями по группам, дополнил: – Ну что же, господа раскулаченные, вот мы и прибыли на место вашего поселения. Как говорится, поздравляю! Можете располагаться, кто, где и как захочет. Повторяю последний раз: на обустройство – четверо суток! Если кто-то утром на пятые сутки не выйдет на работу, буду урезать продуктами. Поняли?
– Понятно…
– Ну а коли понятно, тогда до завтра! – Коробейников круто потянув повод своего коня, скомандовал: – Конвой! За мной, походным маршем, вольно – арш-ш!
Подчинённые, закинув за спины оружие, стадом поспешили за своим командиром. Будто ожидая этой минуты, Ванька Бродников подскочил к Мельниковым, зло прищурил мутные глаза, зашипел сквозь вытянутые губы:
– Желаю оставаться! Посмотрим, как вы теперь тут жить будете!
И убежал вслед за своими товарищами к горячей еде, тёплой постели и в общем-то беззаботной жизни. Оставил Мельниковых наедине со своей бедой. Не помнит он добра, как и того, из чьих рук ел хлеб, пил квас. Другие мысли летают в его глупой голове. Уверен, что участвует в освобождении угнетённого класса крестьянства от кровопийцев-кулаков. Но не может дойти своим коротким умишком, что Мельниковы и есть те самые крестьяне, на которых держалась вся дореволюционная Сибирь.
Сопровождающие вернулись на заставу, оставив ссыльных в глубокой растерянности. Удивило поведение Коробейникова, который не пересчитал их, как обычно делал это по три раза в день. Непонятно, куда и как определяться, в какие дома, где, на каких местах рубить свои новые избы, куда ходить на работу.
Им помогли те самые женщины, которых конвоиры топили в словесной грязи несколько минут назад. Дождавшись, когда обидчики покинут остров, от домов к прибывшим потянулись люди, в основном женщины и старухи.
Знакомые по перебранке Мария и Прасковья слыли самыми активными из всех обессилевших представителей селения. Приблизившись к новичкам, обе задали один и тот же вопрос:
– Кушать что есть? У нас голод. Мужики вон, в бараках, с нар подняться не могут. Старики все как есть померли. Дети доходят…
– Корешки копаем… семечки еловые толчём. Кабы орех кедровый был – сытно было. Но в этом году на кедрах ни одной шишечки, неурожай! Прости, Господи…
Ошеломлённые этой новостью, новоприбывшие растерялись: они сами после этапа голодные, а продуктов выдали – собака языком слизнёт. И всё же никто не поскупился. Потянулись руки к котомкам, достали сухари, передали голодным. Мария и Прасковья с потеплевшими глазами поблагодарили, пошли к домам, позвали за собой:
– Пойдёмте! Определяться вместе будем. – А сами на ходу задавали вопросы:
– Откель будете? С какого района? Давно ли из дома? Как там дела?
Оказалось, что все – из одних и тех же мест. Только время ссылки разделилось на один год. Марию Кузнецову вместе с семьей из Каратузского района сослали сюда, на остров, в прошлом году. Прасковью Берестову привезли из-под Курагино. Мельниковы хорошо помнят случай раскулачивания хозяина маленького смолокуренного цеха Ильи Ивановича Берестова, проживавшего в казацком посёлке Имисское, расположенном на левом берегу реки Кизир. Никифор Иванович несколько раз ездил к ним за дёгтем и пихтовым маслом, хорошо знал хозяина, и вот уж никак не ожидал встретиться здесь с ними.
– Это что получается, и вас сюда раньше нас определили? – спросил Никифор у молодой женщины.
– Определили, батюшка, определили. Ещё весной, – со вздохом, потупив взгляд заслезившихся глаз, ответила Прасковья и перекрестилась. – Как есть, всю семью. За полгода, считай, половину схоронили.
– Кто ж ты будешь Илье Ивановичу?
– Дочь я ему, младшая.
