Следы Клавы долго не находили островок с лесом. Перед заполненными слезами глазами – довольная улыбка Вани. Губы шепчут: «Повернись!»
Впереди в свете факела обозначились черные деревья. Очередной островок. Шагнув на него, она все же решилась посмотреть назад. Вдалеке увидела маленький, крошечный свет, черную фигурку под корнями дерева. А рядом неторопливо подступающего медведя.
Больше Анна не поворачивалась.
За бревенчатой избой глухо взбрехнула собака. Сердито поворчав в темноту, цепной пес повторил голос, залаял с угрозой. В тон ему заворчала старая сука, привязанная у коровника. Объединившись вместе грозным лаем, они заговорили безотрывно, предупреждая хозяев о непорядках в хозяйстве деда Григория Силантьева.
Глубокая ночь заполонила окружающий мир. В небольшие окна избы просится раннее марево будущего утра. За окном можно отличить кедр от ели. В комнате едва видны темные очертания стола и посудного шкафа. На широких нарах у стены за печкой спят дед Григорий и бабка Василиса. Завалившись на спину во всю длину тела, дед подпевает во сне открытым ртом. Его борода трясется от трескучего храпа. Снится, будто Пашка Килин, не спросив у него разрешения, взял лодку, сети и ловит рыбу на озере неподалеку от берега. Он возмущен, схватил весло и хочет приласкать Пашку по шее, но никак не может достать до нужного места. Тот хохочет в ответ, больно пинает деда в бок раз за разом. Григорий ответно машет веслом, но Пашка ловко изворачивается и продолжает бить старого новыми яловыми сапогами под ребра.
Григорий в тревоге и недоумении проснулся от боли, не понимая, что происходит. В бок локтем тычет бабка Василиса:
– Проснись! Собаки лают на приступ. Хто-то по двору бродит. Никак коровы вышли.
– Вот те надо, так сама и иди! – недовольно буркнул дед в ответ.
– Ты што, не мужик, што ли? Я должна по ночам вставать, когда ты с краю лежишь?
– Встанешь… твои коровы… сама засов худо заперла.
– А кто запоры делал? – срывая с мужа одеяло, возмущается Василиса. – Што там за палочка? Марта один раз рогом поддаст – и на воле!
– У меня засов черемуховый, крепкий! Никакая скотина не вырвет! – натягивая на себя одеяло, противится Григорий. – Это ты, когда доила вечером корову, не закрыла стайку. Вот теперь сама иди и загоняй скот.
– Да ты што! – возмущается бабка, но, понимая, что выгнать мужа из теплой постели ей удастся только утром, обращается к дочери:
– Варвара! А ну, вставай, коровы вышли! Сходи, загони!
Варвара в соседней комнате молчит. Притихла под одеялом, как белка в гайне в мороз. Не спит дочка, но на голос матери не реагирует. Ей тоже не хотелось вставать с пригретого места.
Так и не дозвавшись дочери, бабка Василиса снова начала стягивать с мужа одеяло. Тот сердито бурчал в ответ, возмущенно тряс бородой:
– У тебя у самой, когда стирала, бык мой новый женпер на веревке сжевал.
– Да в том женпере ишшо моя бабка коров доила!
Перепалка длилась недолго. Прочно прижавшись упитанным задом в стену, Василиса толкнула Григория руками в спину. Тот завалился на холодный пол вместе с одеялом. Сорвав его с мужа, Василиса укрылась с головы до ног и отвернулась к стенке.
Григорий, живо вскочив на ноги, собирался продолжить борьбу за одеяло, но быстро остыл. Добродушный по природе, он уступил жене: она права, это его обязанность идти на двор ночью, потому что он хозяин. Шлепая ногами по холодному полу, негромко ругая жену, корову, засов, собак и засоню дочь, в одних трусах и майке он неторопливо подался на выход.
Идет Григорий по дому, как гусь лапчатый босыми ногами переступает: шлеп-шлеп-шлеп. На ходу подтянул трусы (похудел за лето), поправил свисшую до колен майку. Остановился возле кадки с водой, запустил берестяной ковш, сделал несколько больших глотков. После открыл дверь в темные сени, ступил за порог. Нащупывая по памяти щеколду, сбил рукой случайно оставленный Василисой подойник со стола. Услышав хозяина, азартнее залаяли собаки.
Распахнул Григорий дверь из сеней на улицу, перекосив от возмущения лицо. В двух шагах от него, рукой достать можно, какой-то мужик под крыльцом топчется. Перед собой бочку с рыбой в руках держит. Ту самую, из которой вчера поросята половину улова съели.
Хотел Григорий заорать на мужика: куда бочку попер?! Радость сердце горячей кровью напоила: шутка ли, вора на месте преступления поймал! Дед вспомнил про черемуховое коромысло, которым он будет сейчас охаживать наглеца по хребтине. Да только его возмущение быстро растерянностью сменилось. Присмотрелся Григорий внимательно. У мужика какое-то лицо странное, вытянутое. Шуба на плечах. А на руках перчатки лакированные. Да и не мужик это, а медведь!.. Сон как рукой сняло.
Ходит медведь по ограде взад-вперед на задних лапах, перед собой бочку с рыбой лапами держит. Головой крутит, пути отступления ищет. За спиной на цепи две собаки рвут, вот-вот за штаны вцепятся. Справа – стайка для коров, слева – сарай, откуда он бочку с рыбой вытащил, впереди – забор. Да тут еще хозяин некстати вышел. Что делать зверю?
