Она ставила на полку из бамбука вымытые онамы и скорлупу кокосовых орехов, из которых мы ели. Потом разгребла головни в костре, и огонь осветил ее стройную фигуру. Смуглая кожа на ее лице выглядела еще темнее в полумраке, белые зубы блестели далеко не веселой улыбкой, а длинные, черные ресницы придавали еще более строгое и скорбное выражение ее лицу.
Когда мы выкурили наши трубки, ренгати встал и опять повторил:
— Моя хижина принадлежит тебе, и все в ней твое. Тауо ала — приятного отдыха.
Он вышел. Ладао стояла около нар и грустно улыбалась. Ее белые зубы сверкали в полумраке хижины. Костер догорал.
— Куда ушел ренгати? — спросил я.
— Спать, — ответила Ладао.
— Почему на дворе?
— Ты не понимаешь? — усмехнулась она и скрестила руки на груди. — Ты наш гость, и все в этой хижине твое. Таков обычай нашего племени.
Я сказал, что уважаю обычаи их племени, но я пакеги, а обычаи пакеги другие.
— Зачем ты говоришь об обычаях пакеги? — упрекнула меня Ладао. — Ты живешь на нашем острове...
— Тут очень душно, — сказал я, — пойду спать в холодок на дворе.
— На дворе? — встрепенулась Ладао. — Ты не желаешь спать в нашей хижине? А что же скажут завтра утром люди? Гость не спал в хижине ренгати. Гость ни капельки не уважает ренгати!
Ладао умолкла. Костер догорал. Слабые золотистые отблески трепетали на ее скорбном лице.
— Хорошо, — сказал я. — Пусть будет так. А сейчас я хочу спать. Я устал. Сегодня было очень жарко...
— Ночь долга, успеешь наспаться, — тихо промолвила Ладао.
Темное пятно ее тени двигалось по стене, как живой призрак. Через дверь струился прохладный ночной воздух, насыщенный ароматами зрелых плодов.
Ладао молча раскурила трубку и подала ее мне. Потом она присела на пары. Костер угас. Ночь хлынула в хижину, и все потонуло в непроглядном мраке. Голос Ладао звенел, как одинокая птичка в лесу:
— Тяжко ренгати, тяжко Ладао. Люди говорят: «Ладао должна идти в другой род». — «Должна», — говорит ренгати. — «Должна», — отвечает Ладао. Но я не хочу уходить в другой род. Что мне делать? Сегодня ренгати мне сказал: «Сейчас придет белый человек. Он будет нашим гостем. Хочу его сделать хе-ноу-ла — что ты скажешь?» — «Нана», — согласилась я. Ты пришел... почему молчишь?
Я посмотрел в темный угол, из которого раздавался скорбный голос Ладао. Мне показалось, что ее тонкая фигура качнулась и направилась ко мне. Я затянулся дымом из трубки, она на секунду вспыхнула и снова угасла.
— Почему молчишь? — повторила Ладао. — Завтра люди спросят: «Стал пакеги хе-ноу-ла ренгати?» — А я скажу: «Нет, пакеги отказался стать хе-ноу-ла ренгати».
Горе и отчаяние звучали в ее голосе.
— Что значит хе-ноу-ла?
— Ты не понимаешь? Хе-ноу-ла значит родственник по жене.
Я вспомнил о случае с капитаном Джонсоном на Соломоновых островах. Может быть, и тот вождь племени желал, чтобы капитан стал ему хе-ноу-ла, но он отказался и тем нанес смертную обиду вождю. Что же, повторить и мне его неблагоразумный поступок?
Неожиданно ренгати запел и прервал мои размышления. Голос звучал тихо и печально. Мне показалось, что он плачет.
— Почему ренгати плачет? — встревоженно спросил я.
— Он не плачет, — тихо ответила Ладао. — Он поет...
— А почему у него печальный голос?
— Ренгати просит Дао подарить нам ребенка...
На другой день, когда мы возвращались в Букту, Амбо сказал мне, что люди в Калио остались довольны мною. Они даже хотели, чтобы я остался в их селении, пока не вылечу всех больных.
— А что скажет Арики? — спросил я.
— О, он лопнет от злости!
Я рассказал Амбо, как меня запугивал Арики, когда позвал к себе, но промолчал о предложении главного жреца сделать меня рапуо и наследником семи поясов мудрости. Вообще я не верил, что Арики всерьез хочет сделать меня его наследником и видел в этом предложении скрытую хитрость. Да и я бы не согласился стать главным жрецом — я, который всегда был против какого бы то ни было религиозного заблуждения. Разве я мог бы сказать туземцам, что Дао — великий благодетель, а рапуо в семь раз мудрее любого человека на острове? Но все же угрозы главного жреца тревожили меня, и я удивился, что Амбо смотрит на них легко. Он считал, что Арики ничего не может мне сделать, но все-таки посоветовал до большого праздника остерегаться его. А на празднике я стану сыном их племени, а Амбо станет даго Канеамеи и возьмет Арики за горло.
— Даго Канеамеи? — изумился я.
— Даго Канеамеи, — подтвердил Амбо, и счастливая улыбка озарила его лицо.
— А она согласна?
— Согласна.
— А Арики?
— И Арики согласен.