Конечно, есть исключения: иные женщины воюют ради войны, иные мужчины ради невоинской жизни.
Те, кто хочет когда-нибудь сойти с тропы войны, козлы: пока идёт война, никто не сойдёт с её тропы. А поскольку никто с тропы не сойдёт, она никогда не кончится.
Моя роль в этой войне - дармовое пушечное мясо. Женщины любят дармовщинку, и регулярно портят мне шкуру, заодно с мясом. А мужчинам так не интересно.
Но что они сделают, когда платное мясо кончится?
Те, кто призывает "жить проще", "смотреть на вещи проще" и т.п. предлагает, на деле, архисложный путь. Ведь тому, кто якобы "всё усложняет", так - проще. Вообще - следовать своей природе проще всего. А вот ломать себя - сложнее некуда.
Храброму ирою, одержимому запахом опасности, тоже можно указать, что избегать опасности - проще. Не поймёт.
Я, когда об ироях читаю или ироев вижу, ловлю этот момент самоломания: И если не нахожу, иройством не восхищаюсь. Нет заслуги льва в том, что он - лев. И не грех зайца в том, что - заяц. Естество.
Но это я так думаю.
Напрягает факт, что никто более так не думает. Не будь его (факта, то бишь), жил бы припеваючи, считал бы звёзды.
Я ведь записан в разряд не зайцев, но - человеков. А как таковой, лишён всех прав. Проблема моя всегда была - ЛЕГИТИМАЦИЯ СОБСТВЕННОГО СУЩЕСТВОВАНИЯ. Нелегитимно существую, вот в чём соль. Тридцать с лишним лет. Потому и самоидентификации нет. Не с чем.
Вне естества. Вне традиции. Вне каких-либо традиций. То есть, как ни крути, вне традиции.
Я, вместо чтоб себя ломать, бессознательно к одному стремился: среду обитания себе создавал. Дурак. Не с'oздал.
А ломать себя - раньше надо было. Только глупый я был тогда. Или умный больно. По большому счёту, никто себя не ломает. Ломают извне, пока не сломаешься. А то, что у них ломкой зовётся - это не ломка, а реструктуризация. Разные в человеке струнки. Одни звенят, другие отдыхают. Но со временем жизнь звеневшие струны приглушит, по другим забряцает. А у меня струны легитимных регистров не звучат. Нет их, вроде.
Те же, что звучат, не находят резонанса. Вот и ихние струны во мне не резонируют.
Смердяков, который косит под Ивана Карамазова.
Я ищу себе адекватную форму.
...Конрад проснулся от непривычного звенящего стука. В окно стучали - призывно, приказно. Конрад кое-как влез в порты, пригладил пятернёй остатки волос - и трясущимися пальцами не сразу отодрал шпингалеты, всей силой навалившись на примёрзшую раму. Под окном стоял Поручик.
- Как жисть, господин Мартинсен?
- Служу Стране Сволочей. Который час, ваше благородие? - неслышно спросил Конрад.
("Ушёл гость или он ещё здесь?")
- Час - благословенный, - осклабился Поручик. - Вылезай, а то всю жизнь проспишь. Смотри, какова погодка! Мороз и солнце - день чудесный. Пошли на пруд, на коньках кататься!
- Чего?
- На коньках пошли кататься, говорю. Воскресенье.
- У м-меня нет к-коньков, - заикаясь прошамкал Конрад.
- Я тебе свои дам. У нас же вроде размер ноги одинаковый.
- Я н-не умею... к-кататься.
- Ах ну да. Ты только дрыхнуть умеешь, и то на психотропике, - весело ответил Поручик.
("Это пиздец, - стучало в полусонной башке Конрада. - Они напали на след пришельца").
- А г-где Ан... Ан... Анна? - только и спросил он вслух.
- Здесь я, здесь, - послышался звонкий голос Анны из глубины сада. - Не соблаговолите ли сопроводить нас в нашей прогулке?
- Холодно, - перестав заикаться, ответил Конрад. - Градусов двадцать.
Он надолго застыл в оконном проёме, словно испытывая на себе крепость двадцатиградусного мороза. ("Неужто обошлось?" - в действительности соображал он).
- Тебе бы всё на печи лежать, - сказал Поручик, хотя Конрад спал не на печи, а на диване. - Считай, что это приказ. Если что - спиртом ототрём. Три минуты тебе на сборы.
Не через три, но через три с половиной минуты подло разбуженный, невыспатый Конрад выполз на крыльцо, упакованный по самые брови. Солнце ослепило его из самого зенита - был, наверное, полдень. Снег слюдяно искрился, отсвечивал всеми цветами радуги, бодро хрустел под ногами. На улице действительно никого не было, кроме Поручика и Анны. Оба были в серых спортивных рейтузах с начёсом, словно соревновались друг с другом в фигурной точёности ног, и в спортивных же шапочках с помпонами. На плечах у обоих висели крохотные рюкзачки - видимо, с инвентарём. На их молодёжно-физкультурном фоне грузный Конрад, одетый как для подлёдной рыбалки, выглядел дряхлым опустившимся дедом.
