Тихим, тоненьким голоском, так не свойственном ей дневной, Анна принялась путано рассказывать о своей жизни. О том, какие издевательства пришлось ей пережить в школе. О том, как переиграла руку и вынуждена была отказаться от консерватории. О том, как училась на вечернем в презираемом ею заборостроительном институте. О том, как перешла в университет и была разочарована узким кругозором сокурсников. О том, как ночи напоролёт читала поэтов, погибавших на дуэлях и бросавшихся с моста в загаженные воды небольших рек, текущих через столицы мировых империй. О том, как занялась восточными единоборствами и предотвратила несколько покушений на свою девичью честь со стороны возбуждённых её прелестями пролетариев. О том, как почём зря отшивала своих непролетарских ухажёров из неосознанного страха перед сексом. О том, что одна лучшая её подруга ушла в монастырь, а другая наложила на себя руки. О том, как несколько раз в решающий момент выдворяла самодовольных кобелей из постели. О том, что всю жизнь ощущала себя "сосудом скверны" с наглухо запаянным отверстием. О том, как снюхалась с криминалом, чтобы тот крышевал их с отцом в загородном саду. О том, сколько сил и средств она в этот сад вбухала. О том, как возненавидела нового жильца с момента его первого появления и как постепенно научилась понимать его и даже прониклась к нему симпатией.
- Противоестественной, - сказал Конрад и присел на край дивана.
- Зачем ты так? Не надо... Ты... неужели ты самый плохой? И убедил себя в том, что самый плохой... Убеждал себя в этом денно и нощно, давил себя... сделал себя самым плохим. Зачем? Нет, ты объясни... зачем.
- Я в одном хороший. Я - честный. Для меня каждый кубический метр пространства - исповедальня. До Нетти так было. Спасибо ей, несокрушимой и легендарной - я почти три года молчал. Ведь честность... не добродетель. Я это, именно это пытался сказать твоему отцу. Извини, я наверно не про то... не честность. Откровенность... Тоже не то! Прямота... Всё слова... В общем, полное отсутствие тактики... Тактика этимологически, наверно, связана с тактом... Искренность бестактна, беззащитна... Я ему всё это говорил... Поэтому мы проиграли... Мы с нашим ригоризмом проиграли. А приспособленцы мутировали и победили. Вот и всё. И даже этим мне перед тобой не оправдаться... перед собой я честен.
Что я мог изменить, Анна?.. Моя исповедь - тридцать пять лет, и чтобы понять, надо было прожить в моей шкуре эти тридцать четыре года, день за днём, час за часом... хотя бы просмотреть без купюр фильм длиной в тридцать шесть лет... ну, за вычетом сна, может быть. И я... не умею быть краток, я считаю, что важно всё... любая малость. Но тебе будет скучно, а у нас впереди только одна ночь... И ты ни хрена не поймёшь меня. И ты - не простишь. Главное, сама не проси прощения... это всё зря, зря...
- Бедняга фон Вембахер, - воспользовалась паузой Анна. - Ведь он отправился через границу пешкодралом. Выживет ли?
- А ты знаешь, что за программу он разрабатывал? Как накинуть узду на общественное сознание! Мавр сделал своё дело - Мавр может уехать.
Конрад вновь вскочил на ноги и вдруг зажал аннину голову ладонями и пролаял ей прямо в лицо:
- И всё-таки я совершенно ничего не понимаю. Почему вы всем миром рассказывали мне сказки об убийстве твоей никогда не существовавшей сестры и о Землемере? Сколько всякого-разного народа ты вовлекла в этот сценарий? От Поручика и Стефана до сторожа и вязальщицы? И всё это - ради меня? Ради меня одного? - в хрипе Конрада послышалось что-то вроде гордости.
- Почему, почему... Было в русской Традиции два Алексея, два Божьих человека - Алёша Карамазов и Алёша Почемучка. Или нет - это, кажется, одно и то же лицо? Ты должен это знать, а?
Конрад отпустил голову Анны и продолжил прерванную исповедь:
- До четырнадцати лет я не жил. Я был умеренным аутистом, которому совершенно не нужен внешний мир. Он вдруг понадобился мне, когда пришло половое созревание. Но к четырнадцати годам человек уже обременён прошлым, на основании которого он зиждит своё будущее. А у меня в прошлом только цветик-семицветик был. И прошлое тянуло меня назад... ведь каждый завтрашний день корнями уходит в прошлое... и целиком им обусловлен... И следствия стали причинами... И у меня пошли невротические реакции... функциональные расстройства... голос... сон... половая сфера...
Надо было жить один год за два. А я, отвергаемый миром, всё больше отставал по возрасту от этого мира... Но с меня спрашивали по моему паспортному возрасту...
И как уши не затыкай, всюду слышался голос Хозяина. Я мог убить его тело, расчленить его к ядрене фене, а дух его всё равно давил бы мой собственный. Кто знает - кабы не Он, может я прожил бы год за два...
Анна спала тихим сном праведницы. Говорят, гнев Божий минует селение, где схоронился хотя бы один праведник. Поди зря говорят. Брешут.
