Трудно сказать, чем бы это кончилось, если бы Анна не догадалась пощекотать стрелой задницу Конрада. Охальник задёргался, задрыгался и замер. Маргарита, стеная и ахая, вылезла из-под него. Её волосы превратились в банное мочало; шаль висела на ней как половая тряпка.
– Ты… я хочу тебя… – рычал Конрад, лёжа на полу ничком, слабенько шебуршась и не стесняясь в выражениях.
Анна включила свет, задула свечу, плеснула остатки водки в бокал (благо не всё вылилось на пол) и дала отхлебнуть Маргарите. Та тряслась осиновым листом и блеяла овечкой.
– Ещё, – попросила она.
– Не надо, – сказала Анна.
– Винца бы… – Маргарита потянулась дрожащими губами к бутылке, на три четверти опорожнённой Конрадом.
– Не смей. Оно перебродило.
Тут у Конрада в пищеводе произошла революция, и он принялся осквернять пол волшебной комнаты. Анна бросилась оттирать тряпкой извергнутые его организмом столичные деликатесы. Маргарита стояла отвернувшись и заливалась хохотом – не совсем истерическим. Конрад, завершив своё позорное дело, глубоко вздохнул и рьяно забарахтался, пытаясь подняться.
– Виноват-с, – сказал он, становясь на четвереньки.
– Алкаш несчастный! Вам нужно клизму ставить, – прогремела Анна. – Кто знает, сколько оно бродило? Может быть интоксикация.
– На фер, мля, скопычусь к ядрене фене и загребись, ёпсель-мопсель, – рассудительно толковал ей Конрад, семимильными шагами приходя в себя.
Анна подложила под него рогожку – на холодном полу больше шансов «скопытиться». Прежде чем ставить бедолаге клизму, надо было уделить внимание Маргарите. Та, к счастью, уже не дрожала и даже пыталась водить гребешком по волосам. Анна помогла ей дойти до апартаментов, наговорила успокоительных слов и пожелала спокойной ночи. Потом, вооружившись клизмой, опять поскакала наверх. Конрад, хотя и нетвёрдо, но стоял уже на ногах и даже пробовал восстановить первозданный интерьер волшебной комнаты. Поняв, что хозяйка лучше него разберётся, что куда поставить и повесить, он вырвал клизму у неё из рук и, шатаясь, заковылял прочь с места преступления. «Я сам себе поставлю», – буркнул он. Анна была рада избегнуть такой почётной обязанности, но на прощанье всё же угостила Конрада активированным углём, кажется, им самим же привезённым.
Конрад слукавил – он не умел ставить сам себе клизму. Он спешил отдаться во власть хоть Морфея, хоть Таната прежде, чем в его трезвеющую голову хлынут мутные потоки рефлексии.
Наутро его животик и головка очень сильно бо-бо; голосовые связки после вчерашнего рёва и от стыда завязаны неврозом в тройной морской узел; дружок в штанах не подавал признаков жизни; наконец, жестокая рефлексия была тут как тут. Конрад твёрдо решил не вылезать из своей каморки на свет Божий, пока за ним не придёт военный трибунал.
Трибунал не пришёл. Пришла Маргарита. Она принесла Конраду сваренную Анной диетическую кашку взамен яств, отвергнутых намедни его желудком, и почти что ласково справилась о его самочувствии.
Но едва скрипнула дверь, Конрад сразу отвернулся к стенке. Так и не удостоил Маргариту ни словом, ни взглядом.
– Между прочим, Анна хотела сегодня же гнать вас в шею, – сказала Маргарита. – Я убедила её не делать этого. Я всю вину взяла на себя. Скажите мне хотя бы спасибо.
Конрад не шелохнулся.
– Ну прощайте, – весело вздохнула Маргарита. Она уезжала обратно в столицу, к мужу и брату, увозя на плечах чёрную шаль, подаренную Анной – очень та шла к её серебристому демисезонному пальто. Вообще она сегодня была на редкость удачно накрашена и причёсана – на неё стоило в последний раз взглянуть.
Конрад спасался чтением.
