— Я принёс тебе конфет. Заграничных. Ты таких никогда не пробовал. Мне мой приятель-моряк привёз.
Он молчал.
— Пойдём гулять?
Он молчал.
— Хочешь, почитаю тебе сказку?
В комнату заглянула санитарка с красным лицом:
— Да что вы с ним разговариваете, он же овощ, ничего не понимает! И охота вам, молодым, время тратить.
Он зажал ушами руки крепко-крепко и закричал.
Они сидели на балконе и наблюдали, как на улице мальчик мастерски запускает воздушного змея.
— Как-то я навещал одного пожилого профессора. У него вдруг стало плохо с головой: словно щёлкнули выключателем, и свет погас. А такой был умница. Я приезжал к нему два раза в месяц, по старой памяти привозил «Астрономию и жизнь», которая копилась у него на тумбочке, пока не приходило время сдавать макулатуру, и его любимый чай с чабрецом, который у него не залёживался. Заведение, куда родственники отправили профессора, этакая смесь больницы и гостиницы, было из лучших: во всяком случае, пациентам позволяли уединяться и в обед готовили несколько десертов на выбор. Но всё равно в комнатах жили по несколько человек. Соседом моего профессора был «капитан»: каждый раз, как я приходил, он рассказывал, как был капитаном крейсера, побывал на всех океанах и морях. Показывал на картину у него над кроватью — какое-то море, из северных: серые волны, придавленные небом, — и говорил: «А вот это мои ребята мне подарили. Когда провожали. С моим здоровьем-то уже не походишь в моря, конечно. Но не хотели отпускать. Ну да пришлось…» Когда «капитан» вышел из комнаты, третий сосед, мрачный и молчаливый, как-то сказал: «Враньё всё это. Эту картину один сумасшедший нарисовал, который тут раньше жил. И капитаном он никогда не был, всю жизнь проработал в банке». И знаешь, что? Думаю, в аду обязательно должно быть место, где такие вот смогут рассказывать друг другу правду.
— Ну, он хотя бы дождался, пока «капитан» вышел, — хмыкнул собеседник.
— Ладно, в чистилище, — великодушно махнул рукой Астиан. И закурил, глядя, как на черепичные крыши чужого рая опускается ранний осенний закат».
— Когда-нибудь мы уйдём отсюда, — сказал Астиан. — Я тебе обещаю.
За окном густели ранние сумерки. Из коридора доносились крики «Полдник!», громыхание половника и шарканье тяжёлых шагов.
Несколько дней они просто шли по берегу: без слов, без цели, навстречу холодному вечернему, ночному и утреннему морскому ветру и редким слепящим лучам солнца.
Когда вокруг всё чаще стали появляться люди, а потом вдалеке показались стены приморского городка, Тьер заявил, что он отказывается куда-то идти, пока не выпьет нормального кофе и не умоется, наконец, пресной водой. Лирц с Унимо переглянулись и свернули в сторону города.
Отыскать единственную гостиницу не составило труда: она возвышалась на центральной площади, над трактиром с изысканным названием «Жемчужина». Редкие комнаты были заняты столичными путешественниками, успешными торговцами и морскими офицерами. Публика попроще искала приюта у местных жителей.
— Мне и моим братьям нужны комнаты, — старательно улыбнулся Унимо.
Хозяин гостиницы смотрел недоверчиво, хотя Унимо сразу же выложил деньги. Он как будто оценивающе посмотрел на «братьев», потом кивнул, взял деньги и рассыпался в обычных угодливых любезностях.
— Ты видел, видел, как он посмотрел на нас? — зашипел Тьер, когда они поднимались на второй этаж по скрипучей деревянной лестнице. — Как будто уже успел продать нас на синтийском рынке и пропить вырученное.
Унимо усмехнулся. Он подумал о хозяине гостинице то же самое.
— «Братья»! — фыркнул Тьер. — Братья, которые приехали делить наследство и поняли, что от отца не осталось ничего, кроме долгов.
Отдохнув, они спустились на первый этаж трактира, который к вечеру наполнялся желающими выпить чашку кофе или кружку эля, и Унимо заказал на троих сырный суп, кофе и тыквенный пирог.
