Остров в глубинах моря полностью

В конце сентября восстание на севере стало всеобщим: рабы бежали толпами, а перед уходом поджигали все подряд. На полях не хватало рабочих рук, но плантаторы уже не хотели покупать новых невольников, сбегавших при первой же возможности. Невольничий рынок в Ле-Капе оказался практически парализован. Проспер Камбрей удвоил количество командоров и ввел экстремальные формы охраны и дисциплины, Вальморен же полностью подчинился кровожадности своего служащего. В Сен-Лазаре никому не удавалось спать спокойно. Жизнь, которую и раньше нельзя было назвать беззаботной, превратилась в одно непрерывное преодоление и страдание. Календы были отменены, как и часы отдыха в середине дня, хотя в невыносимом полуденном пекле работа не была продуктивной. С тех пор как исчезла тетушка Роза, уже не было никого, кто мог вылечить, дать совет или оказать моральную поддержку. Единственным человеком, довольным отсутствием мамбо, был Проспер Камбрей, который даже не попытался ее преследовать, потому что чем дальше была от него эта ведьма, способная превратить в зомби живого человека, тем лучше. Для чего же еще было ей собирать могильную пыль, печень рыбы-собаки, жаб и ядовитые травы, если не для подобных дел? Потому-то главный надсмотрщик никогда не снимал сапог. Ведь эти колдуньи разбрасывают по земле битое стекло, отрава попадает в порезы на ступнях, а на следующую после похорон ночь выкапывают труп, ставший зомби, и оживляют его посредством монументальной норки. «Неужто ты веришь в эти сказки?!» — засмеялся как-то раз Вальморен, когда разговор свернул на эту тему. «О вере речи нет, месье, но что зомби существуют, так это точно», — сказал в ответ главный надсмотрщик.

В Сен-Лазаре, как и на всем острове, наступила пауза. До Тете доходили кое-какие слухи — из уст хозяина или ходившие среди невольников, но без тетушки Розы она уже не была способна правильно их истолковать. Плантация замкнулась сама в себе, сжалась как кулак. Дни давили, ночи казались бесконечными. Даже о безумной Эухении вспоминали с тоской. Ее смерть оставила после себя какую-то пустоту, вдруг стало слишком много и времени, и пространства, дом оказался огромным, и даже дети с их шумными играми не могли его заполнить. В эту хрупкую пору нормы и правила ослабели, а расстояния уменьшились. Вальморен привык к присутствию Розетты и в конце концов снизошел до особого рода фамильярности по отношению к ней. Она звала его не хозяином, а месье, звучавшим кошачьим «мяу». «Когда я вырасту, то женюсь на Розетте», — повторял Морис. Еще будет впереди время, чтобы расставить все по своим местам, думал его отец. Тете предприняла попытку разъяснить детям фундаментальное различие между ними. Морис обладал привилегиями, для Розетты недостижимыми: входить в комнаты, не спрашивая на то разрешения, или забираться на колени хозяина без приглашения. Мальчик был как раз в том возрасте, когда дети требуют объяснений, и Тете всегда отвечала на его вопросы правдиво, ничего не скрывая. «Потому что ты — законный сын хозяина, ты мужчина, ты белый, свободный и богатый, а Розетта — нет». Совершенно не удовлетворяя Мориса, эти слова приводили к бурным слезам. «Почему, почему?» — повторял он, рыдая. «Потому что так устроена эта чертова жизнь, мой мальчик. Иди сюда, я вытру тебе нос», — отвечала Тете. Вальморен полагал, что его сын уже давно достиг того возраста, когда мальчик должен спать один, но каждый раз, когда его пытались к этому принудить, с ним случались судороги и подскакивала температура. И он продолжать спать с Тете и Розеттой — только пока ситуация не войдет в норму, как объявил ему отец, но напряженная атмосфера на острове была весьма далека от нормальной.