Положив мне на грудь свою грязную морду, на постели во всю длину вытянулся Шницель. Я с огромным облегчением столкнул его на пол и наорал на Антона, который спокойно скреб свою физиономию безопасной бритвой. Я потребовал, чтобы Антон отныне выгонял на ночь собаку во двор или на худой конец спал с ней сам. В ответ Антон цинично заявил, что спать с собакой он не будет, поскольку это негигиенично. «Ведь у Шницеля могут завестись блохи, — нагло пояснил он. — Не понимаю, как ты можешь такое предлагать мне, своему другу!»
Я хотел взорваться, но сдержался. Впереди еще много времени, запомним.
По удару гонга мы собрались на завтрак. Около красного уголка, во дворе мы расселись за длинным, вбитым в землю столом и позавтракали чем бог послал (в роли бога выступил Потапыч, соорудивший гигантскую яичницу на сковороде величиной с паровозное колесо). Полдюжины яиц, кусок масла и хлеб были вручены Ракову и Прыг-скоку, которые молча сложили снедь в подаренную Потапычем старушечью кошелку и удалились, язвительно усмехаясь.
— Нуждаетесь ли вы в чем-нибудь? — крикнула им вдогонку сердобольная Машенька.
Раков обернулся, что-то злобно хрюкнул и пошел за Прыг-скоком в свою охотничью резиденцию.
Несколько минут все молча трудились над яичницей и пузатыми крынками молока. Потапыч, бывший моряк, встречавший на своем веку «людей с аппетитом», только крякал, глядя, как Зайчик стремительно опустошает сковородку. Как два хорошо налаженных автомата, работали Юрик и Шурик, да и остальные не корчили из себя чопорных джентльменов. Все было съедено настолько основательно, что нескольких воробьев, нетерпеливо щебетавших в ожидании нашего ухода, ждало жестокое разочарование.
— Необъяснимые люди, — отдуваясь и набивая табаком трубку, сказал Игорь Тарасович. — Мне не дает покоя эта парочка индивидуалистов. Я, признаться, надеялся, что за сутки они одумаются и придут, как блудные дети, полные раскаяния. Но, взглянув на их лица, я понял, что ошибся. Вспоминаю, как мне улыбнулось счастье, и после изнурительных раскопок я обнаружил челюсть древнего человека. По моей просьбе профессор Герасимов, ученый, которого я глубоко чту за огромную эрудицию и уникальный талант, восстановил лицо нашего предка. Я надеюсь, что вы простите меня, но это полное животной страсти, жестокое лицо мне казалось симпатичнее и человечнее, чем обезображенные саркастическими усмешками физиономии наших неудавшихся друзей.
— Я отдал бы год жизни, — скорбно вздохнув, сказал Лев Иванович, — чтобы услышать наивные, но, безусловно, трогательные мелодии первобытных композиторов. Недавно, прочитав очаровательную и поэтичную книгу Рони-старшего «Борьба за огонь», мне захотелось рассказать о ее событиях языком музыки. Две недели я провел в зоопарке, глядя на диких зверей и записывая их голоса на магнитную пленку…
— Рассказывай дальше, рассказывай, — поощрила профессора Ксения Авдеевна. — О том, как на тебя подали в суд соседи, у которых от волчьего воя взбесилась собака, о том, как…
— К чему, Ксенечка, эти подробности? — несамокритично реагировал на реплику жены профессор. — Собака могла взбеситься от одного созерцания своих хозяев.
— Как вам сегодня спалось, друзья? — возвращая нас в современную эпоху, с улыбкой спросила Машенька. — Надеюсь, обошлось без люминалов и барбамилов?
— За нарушение приказа номер два по коммуне… — торжественно начал Борис.
Машенька охнула.
— Выбираю картошку! — воскликнула она.
— Я думаю, — неожиданно покраснев, пробасил Зайчик, — что на первый раз Машеньку можно простить.
— Это почему же, юноша? — ухмыляясь в усы, спросил Игорь Тарасович. — За какие заслуги?
Зайчик беспомощно пожал плечами и с надеждой посмотрел на Бориса.
— Я вам помогу, мой молодой друг, — великодушно продолжил археолог, обволакивая себя густыми клубами дыма. — Вы прощаете Машеньку за ее красивые глаза. Если бы нарушил приказ старый чудак вроде меня или даже эти братья-разбойники, которые думают, что я не понял, кто вчера вечером запустил мне под одеяло ежа, вы, юноша, злорадно хихикали бы вместе с остальными. Да, вы простили Машеньку за ее красоту.
— Игорь Тарасович, — укоризненно проговорила Машенька.
— Но в том и заключается великая сила женской красоты, — не обращая внимания на умоляющие Машенькины глаза, продолжал археолог, — что она покоряет не разум, а чувства, которые, безусловно, сильнее разума. На разум воздействуют идеи и события, то есть вещи, подвластные логике, но в красоте логики нет. Ибо логичное — предмет спора, а безупречная красота бесспорна, как бесспорно это озеро, эти холмы, весь этот пейзаж, которым я не устаю любоваться. Вот почему я считаю, что вы, мой друг, хотите освободить Машеньку от наказания не разумом, а чувствами, что вызывает во мне решительный протест. Как раз сегодня ночью мне не спалось, и я подумал о том…
— Я знаю, о чем вы подумали, — хладнокровно сказал Антон. — Что за нарушение приказа номер два вы будете сегодня мыть корову.
