Спустя восемь месяцев, 20 ноября 1840 года, выдающийся английский исследователь Джеймс Кларк Росс привел туда два корабля Королевского военно-морского флота: «Террор» и «Эребус», которые впоследствии пропали в ходе неудачной арктической экспедиции сэра Джона Франклина. Необычайно привлекательный, любимец лондонского высшего света, Росс также был известен своей кипучей энергией. Прочтя оба знака, он занялся обустройством наблюдательного пункта. В течение следующих трех недель были выполнены измерения и составлены карты. С легкомысленным пренебрежением к возможным последствиям для окружающей среды прибывшие выпустили свиней, кролей и кур, посадили крыжовник, малину, землянику, репу, капусту и смородину. В довершение всего бухта Грудь Сары была переименована в Порт-Росс (хотя личным желанием самого Росса было назвать ее Рандеву). После этого они разобрали свой наблюдательный пункт и ушли к острову Кэмпбелл, а затем далее, в Антарктику.
Этот визит имел свои последствия. Вернувшись в Хобарт (Тасмания), Росс предложил властям превратить острова архипелага Окленд в колонию для преступников, поскольку к тому времени Новый Южный Уэльс и Тасмания с этой задачей уже не справлялись. Но вместо этого Чарльз Эндерби, наследник компании «Эндерби и сыновья», владевшей кораблем, капитан которого впервые увидел архипелаг, решил устроить на островах поселение китобоев.
Южным летом 1849–1850 гг. Эндерби доставил туда полторы сотни мужчин, женщин и детей и основал деревню Хардвик в небольшой бухте Эребус гавани Порт-Росс, где они пытались обеспечить себя пропитанием, вырастив урожай на почвах, которые до того были разрекламированы как богатые и плодородные. На деле же они оказались кислыми, засоленными и скудными при круглогодично неблагоприятном климате. Будучи оторванными от остального мира, живя в условиях неизменно плохой погоды и не имея возможности охотиться на китов в силу отсутствия последних, поселенцы за эти три года утратили энтузиазм и решили прекратить эксперимент. Покинув остров, некоторые из них вернулись в Англию, другие отправились на золотые прииски Австралии.
Архипелаг Окленд вновь стал необитаемым и был известен лишь как кладбище кораблей, курсирующих по маршруту Австралия – Мыс Горн. А потом здесь появился «Графтон».
Капитан Масгрейв начал вести свой журнал в среду 30 декабря 1863 года следующей записью:
«Итак, ветер свежий, плотная облачность. В шесть вечера заметили архипелаг Окленд, направление – северо-восток, расстояние – около двадцати пяти миль. К полночи погода не изменилась. Все паруса подняты. С подветренной стороны острова вода спокойна».
Утро было отмечено неустойчивой, угрожающей погодой с ветром переменного направления. По небу неслись темные тучи, стрелка барометра быстро опускалась.
«По всей видимости, с севера надвигается буря», – записал он в журнале в полдень. И далее: «Мистер Райналь немного поправился с тех пор, как мы покинули остров Кэмпбелл».
На следующий день с запада неожиданно налетел шквал, затем направление ветра попеременно менялось с северо-западного на юго-западное при крайне бурном волнении.
«Я никогда не видел море таким беспокойным, – записал Райналь после того, как ненадолго поднялся на палубу. – Оно выглядит так, будто вскипело, и вздымается вокруг нас во всех направлениях».
Масгрейв повел «Графтон» южным курсом, стараясь держаться подальше от бурунов, пенящихся в рифах прямо у подножия высоких скал, и поступил дальновидно, так как ближе к вечеру спустился густой туман, сопровождающийся моросящим дождем.
Для вернувшегося в каюту Франсуа Райналя время текло мучительно долго. Тусклый свет едва достигал его койки, а завывающий в снастях ветер и ритмично грохочущие волны изматывали не меньше, чем непрерывная тряска и качка корабля. Когда стемнело, лампа моталась туда-сюда на крючке, отбрасывая безумно мечущиеся тени. Часы, казалось, тянулись бесконечно, но, когда занялось новогоднее утро, и море, и ветер успокоились и установилась неожиданно приятная погода.
Пишет Масгрейв:
«В восемь утра подняли все паруса, в девять снова увидели острова архипелага».
Берег самого южного острова действительно появился в поле зрения, до него по-прежнему было около двадцати пяти миль. Шхуна неслась к высоким, по-своему величественным каменным утесам. Картина внушала благоговение, а воздух был настолько теплым, что Масгрейв предложил Франсуа Райналю, который был «сегодня намного лучше», подняться и взглянуть. Из-за слабости француза приходилось едва ли не нести. Но когда его усадили на палубе, прислонив к крышке люка, он горячо выразил свое согласие с тем, что этот вид стоил усилий. От массивных скал шхуну отделяли всего две мили, и ему были отчетливо видны разбивающиеся у их подножья волны. Время от времени волна захлестывала пещеру и проваливалась в нее «с ревом, подобным артиллерийской канонаде».
