Книги А. Мошковского производят впечатление документальной хроники, где ничего не выдумано, где все происходит именно так, как описал автор. В них нет приключений с поисками преступника, когда под занавес добродетель появляется на авансцене. Нет лихо закрученного сюжета с занимательной интригой. Но читаются рассказы и повести легко и свободно, на одном дыхании. И дело здесь не только в мастерстве и умении писателя заинтересовать нас психологическим анализом — в его произведениях незримо присутствует та поэзия, которая преображает факты, возводя их на уровень художественной правды.Анатолий Иванович Мошковский родился в 1925 году в городе Могилеве в семье учителя. В 1948 году он закончил Литературный институт имени А. М. Горького. Печататься начал с 1945 года. Первая книга стихов «Самое дорогое» вышла в 1952 году в издательстве «Молодая гвардия». Затем последовали книги, включающие рассказы и повести: «Полет не отменяется!», «Твоя Антарктида», «Скала и люди», «Три .белоснежных оленя», «Река моя Ангара», «Отцы уходят в океан», «Не опоздай к приливу», «Трава и солнце», «Вызов на дуэль», «Лавина», «Парламентер», «Дельфиний мыс», «Семь дней чудес», «Черные кипарисы». В 1973 году была опубликована повесть «Взрыв у моря».Главная тема писателя — возмужание человека, поиски себя и своего места в жизни, рождение чувства долга и ответственности за свои поступки, доброта, настоящие и мнимые ценности жизни.Художественной правдой, этой точностью памяти в сплаве с фантазией, пронизаны повесть и рассказы новой книги. Анатолий Мошковский умеет точно передать ощущение времени, умеет выбрать из надежной кладовой детства самое главное, чтобы читатель вместе с ним почувствовал запах и ритм эпохи, в которой живет герой.Предвоенное детство из цикла «Штрихи далекого детства» встает со всеми забытыми уже ныне деталями. Это и кусочки «сен-сен», и синяя с воротником футболка, и треугольники с печатью...Где бы ни происходило действие в рассказах Анатолия Мошковского — в заполярной тундре или на берегу Черного моря, на родине писателя в Белоруссии или на бурной, еще не укрощенной, Ангаре, — везде его герои прежде всего борются за справедливое, лучшее, доброе.Человеческое общение взрослых в большей мере, чем в детстве, осложнено опытом, который диктует: надо семь, а то и сто раз отмерить, прежде чем один раз отрезать. Детство и юность нетерпеливы и бескомпромиссны. Здесь отношения свободны от поздних наслоений, чисты, не замутнены, и любая неправда, любая несправедливость немедленно, без оглядки и опаски, встречаются в штыки.Но у подростка еще нет жизненного опыта. Он не знает себя, не умеет порой отличить добро от зла, а еще чаще не умеет достойно поступить, найти «свою точку».В рассказе «Жил дедушка» четырнадцатилетний паренек слишком поздно начинает понимать своего деда, сожалеть, что при жизни его не сумел быть добрым, щедрым. В рассказе «Южный Крест» Федька пока на поводу у своей старшей сестры, скучной и приземленной Нюськи, но в подростке живет сопротивление ее корыстолюбию и большая мечта, и в них его будущее.Борьба справедливости и корысти, доверия и скептицизма, истины и лжи, поэзии и прозы и образует основу большинства произведений Анатолия Мошковcкого. Будь это «Река моя Ангара», «Не опоздай к приливу», «Дельфиний мыс», «Вызов на дуэль» или новая книга.Есть у польского поэта Юлиана Тувима строчки:Природа прямизны не знает,А все начала и концыПрямой чертой соединяютЛишь трусы да глупцы.Герои произведений Анатолия Мошковского в поисках нравственной основы проходят нелегкий путь. Этот путь не прямая линия. Скорее он похож на дугу, какую описывает в полете стрела. Их путь к истине и справедливости порой как две параллельные линии наперекор законам геометрии сходятся в одну. Ведь люди живут не в плоском, двухмерном, а в многомерном мире, где человек, взлетая к звездам, все время чувствует земное притяжение. И в этом слиянии земли и неба мальчишечьи сердца ощущают счастье.Для Виталика Карпова и его отца в повести «Дельфиний мыс» счастье означает удачу, добычу, хотя бы за счет чужого. Это охотники, стрелки из лука, для которых чем цель ближе, тем надежнее выстрел, а значит, добыча — счастье. Но для Одика, приехавшего в дом Карпова и так много познавшего в общении с новыми друзьями, счастье не в добыче. Для него счастье в полете стрелы. И чем дальше летит стрела, тем счастливее Одик. Истина, справедливость, счастье — это не точка, не мишень. Это дороги, это путь, требующий раздумья, осознания высоких целей. Может быть, писатель не случайно дал герою повести «Дельфиний мыс» имя Одика — Одиссея. Древние греки знали, что истина — это всегда движение.Человек, тем более писатель, не может отмахнуться от вопросов времени и должен отвечать на них. Острое чувство ответственности за зло, противостояние этому злу — вот что характерно для героев произведений Анатолия Мошковского.Писатель помогает читателю распознавать зло, показывая его настоящее лицо, прикрытое порой маской простоты и бескорыстия. Лишенные начисто чувства собственного достоинства, эти люди все свои недостатки и пороки могут переносить на других и испытывать к непохожим на них людям бесконечную ненависть. В повести «Лавина» — одной из самых, пожалуй, лучших повестей писателя — это Федька Ломов и его отец. Вот как рассуждает Ломов-старший, встретив в книжном магазине отца Севы Путилина.«...Стоит у прилавка, листает книжки, перед ним целая гора их, и все в переплетах. «Сколько, значит, — спрашивает у продавщицы, — мне платить?» — «Семь пятьдесят пять», — отвечает та. «Ну и ну, — подумал я, — сколько тратит денег! Девать, видно, некуда. Тратил бы на путное, а то на что? Прочитал — и хоть выбрасывай. Да и что их читать? Везде одно и то же, только немножко по-разному заливают...»Презрение, злоба и ненависть к непохожим на себя людям передались от Ломова к сыну Федьке; Федька ненавидит Севу за то, что тот чист и аккуратен, что он начитан и много знает. Федьке доставляет удовольствие избивать Севу и чувствовать, что он имеет полное право презирать этого «хлюпика-интеллигента». Но Федька не просто избивает Севу — он хочет унизить его, сравнять с собою, чтобы затем возвыситься над ним.Не случайно Сева бросает в лицо распоясавшемуся Федьке: «Ничтожество... Фашист!» Это не обмолвка. В унижении Федькой человеческого достоинства, в наслаждении тем, как страдает человек, есть что-то от психологии фашиста.Для всех произведений Анатолия Мошковского характерно то нравственное напряжение, без которого невозможно искусство. Не случайным мне кажется признание писателя в любви к поэзии Лермонтова в рассказе «Парус». Лев Толстой ставил Лермонтова особняком в ряду наших поэтов-классиков за нравственную напряженность души в его произведениях, которой так не хватало многим талантливым поэтам.Новая повесть — «Остров, зовущий к себе» внешне бедна событиями. Валера с отцом — Олегом Петровичем — и Василий Демьянович с дочерью Зойкой едут на Север, чтобы увидеть легендарные Кижи. В пути Валера встречает университетского товарища своего отца, Павла Михайловича Архипова, и его сына Кирилла. Отец категорически против встреч Валеры с ними: «Он предал меня в трудное время, — говорит Олег Петрович об Архипове-старшем, — в момент, когда узнается настоящая ценность человека». Но встреча с ними неизбежна — и в гостинице, и в самих Кижах. Валерий постепенно убеждается, что и Павел Михайлович, и Кирилл — прекрасные люди. Он нарушает запрет отца, старается чаще встречаться с бывшим другом Олега Петровича и впервые убеждается, что отец не прав.У Валеры открываются глаза не только на человеческие отношения, но и на красоту, на искусство. С помощью Кирилла ему открывается русская древняя живопись. Он начинает улавливать теплоту человеческого доверия.Скромная, негромкая красота Севера переворачивает что-то и в душе практичного, умеющего «постоять за себя» Олега Петровича. Он начал прислушиваться к самому себе, прислушиваться к времени, которое здесь «можно пощупать руками — прошлое и настоящее».В повести содержатся небольшие вставки исторического характера — о Мастере, создателе архитектурного чуда Севера. Это как бы второй план повести. Развитие сюжета идет параллельно с этим вторым планом: от зарождения у Мастера замысла Преображенской церкви до завершения строительства. Двадцать две главы венчают Преображенский собор — двадцать две главы в композиции повести. История входит в сегодняшний день.Историю, говорит Анатолий Мошковский, «творят шершавые, мозолистые руки людей», а не пухлые белые руки самодовольных бездельников. И красоту — скромную, совестливую, не бьющую в глаза создают те же мускулистые, натруженные руки. И это ощущение встречи с вечным, нетленным, что несет с собою искусство в жизнь, ощущение доверия и трудно раскрывающейся человеческой душе писатель отразил и в своих рассказах о Севере. Он понял суть людей, живущих в суровых условиях борьбы с природой, морем, холодом: «...тяжелы, грубы, натружены руки Севера, но касаются они мягко и нежно».Написано о творчестве Анатолия Мошковского немного — всего несколько статей и коротеньких предисловий к его книгам. Может быть, причиной тому скромность писателя, нежелание рекламировать себя? Но ребята, школьники среднего и старшего возраста, юноши и девушки знают книги писателя. А быть знаменитым среди мальчишек и девчонок — не каждому выпадает такая честь.А. Солянов
Валера проснулся не от стука колес, не от резкого толчка вагона, а от радости. Всю ночь спал он непробудно, счастливо, на дрожащей от хода поезда верхней полке, потому что эта радость жила в нем и во сне, заполняла всего, не могла уместиться, распирала и наконец рывком перехлестнула через край.
И Валера открыл глаза. И заулыбался в серый, нависший над ним потолок купе.
Напротив него, тоже на верхней полке, по-детски подложив ладошку под круглую розовую щеку, тихонько посапывала под тонким одеялом 3ойка, а внизу, повернувшись к Валере спиной, спал Василий Демьянович Лошадкин, ее отец, главный зачинщик и организатор затор этой поездки.
Валера свесил с полки голову и увидел под собой отца. Худощавое смуглое лицо его четко отпечатывалось на белой подушке, и ему не снилось ничего плохого: дышал он ровно, на лбу ни морщинки, губы и брови спокойны. И сердце Валеры благодарно заколотилось, застучало в жесткий матрац.
Как хорошо все складывалось в последние дни! Отец неожиданно воспрянул духом после всех неудач и не то что противился, как вначале, а прямо-таки ринулся в эту поездку и еще прихватил с собой его, Валеру. И вчера за полночь, когда они встретились на Северном вокзале со своими спутниками, и он впервые увидел 3ойку, и под частым холодным дождиком бежал к своему вагону, его вдруг захлестнула эта радость, сжала, стиснула хоть по-поросячьи визжи!
Первым, как и следовало ожидать, поднялся отец. Он надел тренировочные брюки и — мускулистый, сильный, с втянутым, как у спринтеров, животом, в белой майке подошел к дверному зеркалу, провел ладонью по худым щекам и стал бриться механической бритвой.
Тотчас под сбившейся простыней зашевелились мощные рыхловатые плечи Василия Демьяновича и раздался его недовольный сонный голос:
— Дал бы людям поспать... Пожалел бы... Ирод! Взял тебя на свою голову...
Валера решительным движением руки сбросил с себя одеяло. Рядом вздохнула 3ойка.
Ага, тоже проснулась. Она лежала с закрытыми глазами: стесняется?
— Подъем! — скомандовал отец.
Валера радостно зевнул и, сидя на своей полке, влез в брюки с огромной блестящей пряжкой на широком ремне и легко спрыгнул вниз. Василий Демьянович между тем все еще ворчал и пытался натянуть на большую лысоватую голову одеяло.
— На отдыхе ведь... Куда спешить-то? Гонится за нами кто-нибудь?
Но отец не оставил ни тени надежды ни сейчас, ни в будущем — на сон, на лень и размагниченность и стянул с Лошадкина одеяло.
Отец уже был в своем любимом сером, с голубой искрой чешском пиджаке спортивного покроя с косо врезанными карманами.
— А как там наш Женя? — Отец повернулся к Валере, и тот пожал плечами. — Не встал? А ну проверь! И дерни, если надо, за лодыги, и покрепче...
Однако Валера и с места не тронулся: Женя, который не попал в их четырехместное купе и спал в соседнем, был знаком Валере не больше 3ойки, и он испытывал невольное уважение к нему: Женя был конструктором, и даже ведущим, в каком-то московском авиационном НИИ, и было при нем, кроме рюкзака, два фотоаппарата в потертых футлярах и телеобъектив «Юпитер-11»; и был он совсем не похож ни на отца, ни на Василия Демьяновича, потому что почти все время молчал, а Валера, признаться, не привык к таким людям. Когда отец отодвинул дверь, Женя уже стоял в коридоре у забрызганного дождем окна в грубой видавшей виды брезентовой штормовке с массой карманов на пуговицах.
«Экипирован на все сто! — позавидовал Валера. — В такой одежде можно покорить и Эверест!» Однако глаза Жени совсем не вязались с этой грубой, мужественной штормовкой: они смотрели совсем не воинственно, а тихо, мягко, даже печально. Уж это было совсем странно!
Валера был не из стеснительных, но долго не решался заговорить с Женей.
— Вы впервые едете на Север? — осторожно спросил он наконец, когда они оказались одни у коридорного окна.
— Представь себе. Есть такой крупный пробел в моей биографии, — ответил женя и замолчал. Так ответил, словно был не вполне доволен вопросом Валеры... А собственно, почему? Прошло минут пять, за окном в непрекращающейся мороси и мути мелькали леса, пути с промокшими черными шпалами, рябые от частых капель лужи, а Женя не произнес больше ни слова. Тогда Валера снова спросил:
— А зачем у вас два фотоаппарата?
— Один с цветной, другой с обычной черно-белой пленкой.
— Ага, значит, вы будете снимать слайды! — Валера для пущей важности назвал диапозитивы слайдами. — Научите меня снимать?
— Как будешь вести себя...
В это время мимо них, стрельнув в Валеру глазами, с полотенцем через плечо прошла 3ойка в синем, много раз стиранном тренировочном костюме. Валера оживился, подобрался и забыл о тоскливом разговоре с Женей.
