– Я не имел ни малейшего желания связываться с ним, – сказал он. – Это случилось в доме, где у меня возникли некоторые осложнения с женщиной, и, собственно говоря, мне там быть не полагалось. Весь вечер этот субъект донимал, и донимал, и донимал меня – куда хуже, чем это было сегодня. Наконец терпение мое лопнуло, и я дал ему, дал как следует, ни на что не глядя, и он неловко ударился головой о мраморные ступеньки бассейна. На беду, бассейн был рядом. В себя он пришел к началу третьего дня в «Ливанских кедрах», так что убийцей я не стал. Но у них все было на мази. Таких свидетелей вымуштровали, что, если б осудили за непреднамеренное убийство, считалось бы, что я легко отделался.
– Ну а дальше?
– А дальше, когда он смог вернуться к делам, мне такое обвинение припаяли, только держись. На все сто. Дальше некуда.
– В чем же тебя обвинили?
– Во всем. Пачками сыпали.
– Не хочешь мне сказать?
– Нет. Тебе это ни к чему. Поверь мне на слово, что это было подстроено. Такое на меня возвели, что люди и не заговаривают со мной об этом. Ты разве не заметил?
– Пожалуй.
– Поэтому я и скис после сегодняшней драки. Всякая дрянь гуляет на белом свете. Отпетые мерзавцы. Бить их – это еще ничего не решает. Отчасти потому они и провоцируют нас. – Он повернулся на кровати и лег навзничь. – Знаешь, Томми, зло – страшная вещь. И оно изощряется, как дьявол. А ведь в старину были какие-то понятия о добре и зле.
– Пожалуй, мало кто отнесет твои деяния в рубрику абсолютного добра, – сказал ему Томас Хадсон.
– Конечно. Да я и не претендую на это. Хотя мне жаль, что я такой. Борьба со злом не делает человека поборником добра. Сегодня я боролся с ним, а потом сам поддался злу. Оно поднималось во мне, как прилив.
– Всякая драка – мерзость.
– Знаю. Ну а как быть?
– Раз уж начал – побеждай.
– Правильно. Но мне стоило начать, и я сразу увлекся.
– Ты увлекся бы еще больше, если бы он действительно дрался.
– Надеюсь, – сказал Роджер. – Хотя кто его знает. Мне хочется уничтожить всю эту мерзость. Но если увлекаешься, значит, сам недалеко ушел от тех, с кем дерешься.
– Он – омерзительный тип, – сказал Томас Хадсон.
– Не омерзительнее, чем тот, в Калифорнии. Вся беда в том, что их слишком уж много. Они всюду, в каждой стране, Томми, и все больше и больше забирают власть. Мы живем в плохие времена, Томми.
– Когда они были хорошими?
– Были дни, когда нам с тобой жилось хорошо.
– Правильно. Нам хорошо жилось в разных хороших местах. Но времена-то были плохие.
– Я этого не понимал, – сказал Роджер. – Люди говорили, что времена хорошие, а потом от этих людей дым сошел. У всех тогда были деньги, а у меня не было. Потом и у меня завелись, а дела стали дрянь. Но все-таки тогда люди не казались такими подлецами и мерзавцами.
– Ты тоже знаешься с порядочной дрянью.
– Попадаются и хорошие люди.
– Таких немного.
– Но есть. Ты всех моих друзей не знаешь.
– Ты водишься со всякой шантрапой.
– А чьи там сегодня были друзья? Твои или мои?
– Наши общие. Они не так уж плохи. Ничтожества, но не злостные.
– Да, – сказал Роджер. – Не злостные. Фрэнк – дрянцо. Порядочное дрянцо. Впрочем, злостным я его не считаю. Но теперь я на многое смотрю иначе. А они с Фредом что-то очень уж быстро стали зловредными.
– Я отличаю добро от зла. И не говорю, что все это непонятно и не моего ума дело.
– А я с добром не очень знаком. У меня с ним никогда не получалось. Зло – это по моей части. Зло я сразу могу опознать.
– Скверно сегодня получилось. Жаль.
– Просто на меня хандра нашла.
– Ну как, спать? Спи здесь.
– Спасибо. Если можно, здесь и лягу. Но сначала я посижу в библиотеке, почитаю немножко. Где у тебя те австралийские рассказы, я в последний свой приезд их здесь видал.
– Генри Лоусон?
– Да.
– Сейчас разыщу.
Томас Хадсон лег спать, и, когда он проснулся среди ночи, свет в библиотеке все еще горел.
Когда Томас Хадсон проснулся, с востока дул легкий бриз и песок на пляже казался белым, как кость, под ярко-голубым небом, и маленькие облачка, бежавшие высоко вместе с ветром, отбрасывали на зеленую воду темные движущиеся пятна. Флюгер поворачивался на ветру, и утро было чудесное, пронизывавшее свежестью.
Роджер уже ушел, и Томас Хадсон позавтракал один и прочитал мэрилендскую газету, доставленную накануне. Он отложил ее с вечера, не читая, с тем чтобы просмотреть за завтраком.
– Когда мальчики приедут? – спросил Джозеф.
– Часов в двенадцать.
– Значит, к ленчу будут?
– Да.
– Я пришел, а мистера Роджера уже не было, – сказал Джозеф. – Он не завтракал.
– Может, к ленчу придет.
– Бой сказал, он вышел на веслах в море.
Кончив завтракать и прочитав газету, Томас Хадсон перешел на веранду, обращенную к морю, и принялся за работу. Работалось ему отлично, и он уже кончал, когда услышал шаги Роджера.
– Хорошо получается, – сказал Роджер, заглянув ему через плечо.
– Еще неизвестно.
– Где ты видал такие смерчи?
– Таких никогда не видал. Это я пишу на заказ. Как твоя рука?
– Припухлость еще есть.
Роджер следил за его кистью, а он не оглядывался.
– Кабы не рука, все это будто приснилось в дурном сне.
– Да, сон был дурной.
