– Я отец, я и виноват, – сказал Томас Хадсон. – Я не имел права перекладывать на тебя свою ответственность. Есть вещи, которые передоверять нельзя.
– Но я эту ответственность принял, – сказал Роджер. – Я не думал, что он пострадает. И Эдди так не думал.
– Знаю, – сказал Томас Хадсон. – Я и сам не думал. Мне казалось, что тут важно другое.
– И мне так казалось, – сказал Роджер. – А теперь я себя чувствую эгоистом и скотиной.
– Я отец, – сказал Томас Хадсон. – Вся вина на мне.
– Свинство, конечно, получилось с этой рыбой, – сказал Бобби, пододвинув к ним два стакана, а третий оставив себе. – Ну, давайте выпьем за то, чтобы в следующий раз попалось еще побольше.
– Нет, – сказал Роджер. – Еще побольше я даже видеть не хочу.
– Что с вами такое, Роджер? – спросил Бобби.
– Ничего.
– А я решил написать эту рыбу. Дэвиду на память, – сказал Томас Хадсон.
– Вот это здорово. Думаете, выйдет?
– Постараюсь, чтобы вышло. Она у меня перед глазами, и мне кажется, я сумею с ней справиться.
– Конечно, сумеете. Вы все сумеете. А любопытно, что за публика там на яхте.
– Слушай, Роджер, это ты, значит, прогуливал свою совесть по всему острову?
– И босиком, – сказал Роджер.
– А я вот свою принес сюда, с заходом на пристань к капитану Ральфу.
– Мне свою не удалось разгулять, а размачивать я и пытаться не буду, – сказал Роджер. – Хотя эта штука очень вкусная, Бобби.
– То-то, – сказал Бобби. – Сейчас приготовлю вам еще порцию. Лучшее средство против угрызений совести.
– Я не смел рисковать, когда это касалось ребенка, – сказал Роджер, – да еще чужого ребенка.
– Вопрос в том, ради чего ты рисковал.
– Это не меняет дела. С детьми рисковать нельзя.
– Верно. Я, однако, знаю, ради чего я рисковал. Не ради рыбы, как ты понимаешь.
– Понимаю, – сказал Роджер. – Но именно с ним не нужно было этого делать. С ним даже допускать ничего подобного нельзя было.
– Проспится, и все будет в порядке. Увидишь. Он очень душевно стойкий мальчик.
– Он мой герой, – сказал Роджер.
– Это, во всяком случае, лучше, чем когда ты сам был своим героем.
– Еще бы не лучше, – сказал Роджер. – Он ведь и твой герой тоже.
– Не спорю, – сказал Томас Хадсон. – Его на нас обоих хватит.
– Роджер, – сказал, мистер Бобби. – Вы с Томом ни в каком не в родстве?
– А что?
– Да так, мне подумалось. Очень у вас много общего.
– Благодарю, – сказал Томас Хадсон. – А ты за себя сам поблагодаришь, Роджер?
– Благодарю от всей души, Бобби, – сказал Роджер. – Неужели, по-вашему, я похож на эту помесь художника с человеком?
– Вы похожи, как четвероюродные братья, а ребята похожи на вас обоих.
– Нет, мы не родня, – сказал Томас Хадсон. – Просто мы жили в одном и том же городе и часто делали одни и те же ошибки.
– Ну и пес с ним, – сказал мистер Бобби. – Пейте и оставьте свою совесть в покое. Нашли о чем говорить в баре ранним утром. Кто только мне не жалуется на угрызения совести – и негры, и матросы с грузовых барж, и яхтенные коки, и миллионеры, и жены миллионеров, и контрабандисты, и бакалейщики, и одноглазые ловцы черепах, и просто всякая сволочь. Не будем хоть начинать с этого день. В такую погодку пить надо, а не о совести разговаривать. Да и вообще эти разговоры устарели. С тех пор как появилось радио, все только и делают, что слушают Би-Би-Си. А для совести уже нет ни времени, ни места.
– И вы тоже слушаете, Бобби?
– Только Большого Бена. От остального меня тоска берет.
– Бобби, – сказал Роджер, – у вас хорошая голова и доброе сердце.
– Ошибаетесь насчет и того и другого. Но я рад, что вы хоть немножко повеселели.
– Это точно, – сказал Роджер. – Как вы думаете, кого нам привезла эта яхта?
– Клиентов, – сказал Бобби. – Выпьем-ка еще по стаканчику, чтобы я был готов обслужить их как следует, кто бы они ни были.
Пока Бобби выжимал из лимонов сок и готовил коктейли, Роджер сказал Томасу Хадсону:
– Я не хотел пороть чушь насчет Дэви.
– Ты этого и не делал.
– Я хотел сказать вот что. А, черт, как бы это выразить попроще! Ты не зря съязвил насчет того, что я сам был своим героем.
– Я никакого права не имею язвить.
– Со мной имеешь. Вся беда в том, что в этой проклятой жизни так давно уже ничего не получается просто, а ведь я все время стараюсь, чтобы получалось.
– Ты будешь писать правдиво, просто и хорошо. Пусть это будет началом.
– А если я сам неправдив, непрост и нехорош? Смогу я так писать?
– Пиши так, как сможешь, только чтоб было правдиво.
– Я многое должен научиться лучше понимать, Том.
– Ты и учишься. Вспомни: наша последняя встреча до нынешнего твоего приезда произошла в Нью-Йорке, и ты тогда был с этой стервой – гасительницей окурков.
– Она покончила с собой.
– Когда?
– Когда я был в горах. Еще до того, как я переехал на побережье и стал писать ту картину.
– Прости, я не знал, – сказал Томас Хадсон.
– Рано или поздно это должно было случиться, – сказал Роджер. – Счастье мое, что я вовремя с нею расстался.
– Ты бы этого никогда не сделал.
– Не уверен, – сказал Роджер. – Мне такой выход представлялся довольно логичным.
– Ты бы этого не сделал хотя бы потому, что это был бы страшный пример для мальчиков. Что почувствовал бы Дэви?
