Страховка тут же ослабла у Костьки Шеремета в руках, он ее вытащил, ненужную. Целой была веревка, просто не завязал Олег.
То ли Миронов сбился с пути, что не нашел майну, хоть и знакомый ему был путь, то ли — судорога, как в воде бывает: скрутит мгновенно. Никто ничего не знает. Не нашли. Течение в Лебяжьем порядочное, хоть и озеро, широкой протокой прямо выносит в море…
Сразу за Олегом, как увидели — нет, бросился в воду Агеев, который был уже наготове — как первый по алфавиту участник. Громко кричала Верка, рвала с себя шаль. Агеев пробыл недолго, всплыл как-то боком, обдирая лед плечом, скрюченный — будто мертвяк. Его выволокли из майны, и он обвис в руках, глаза закрыты. Потом его стало рвать, наглотался воды. И он так и рвал, у женщин в руках, с закрытыми глазами и серый лицом до синевы. А уже ушли в воду Иргушин, Юлий Сидоров, молодой парень Вениамин, в другую майну — Костька Шеремет, первый на острове «морж».
«Сколько минут прошло?» — спросил кто-то Лялича, стоявшего в общем беге недвижно.
Лялич взглянул на секундомер. Вдруг взвизгнул, бросил секундомер об лед, рванул на себе пальто и схватился за бок, оседая вниз. Это у него первый был приступ с сердцем, после-то уж сколько раз было. «Гриша!» — закричала терапевт Верниковская, бросила Агеева и метнулась к Ляличу. Но, вместо — колоть или что там, встала возле Лялича на колени, стала целовать в щеку, все же — брат, хоть во всем они разные. Медсестра Шурочка Пронина оттолкнула Верниковскую, сделала что надо. Много мужчин уже ныряло, кто и никогда не нырял. Зачем-то били во льду еще майны, хоть уж было ясно.
Агеев пришел наконец в себя. Пронина Галина Никифоровна хотела отправить его на машине. «Нет», — замотал. Снова полез в воду, вот тебе и Агеев. В поселке так потом и говорили — позже, конечно: «Вот тебе и Агеев!» Он да директор Иргушин дольше всех ныряли. Все уже бросили, оделись уже. А они — нет. Даже Елизавета Иргушина сказала: «Поздно, Арсений, милый, — все». Но Иргушин зубы сдавил: «Нет». Опять полез.
Выскочил. Спросил Елизавету: «Сколько?» — «Двадцать семь минут прошло…» Заскрипел зубами. Оделся. Ни на кого не глядя, загребая снег длинными ногами, пошел к дальней сопке, через озеро напрямик. Побежал. Погодя, следом за ним, тронулась Пакля, которую никто вроде бы и не видел, что она тут. «Может, машину за ними послать?» — сказала Пронина Галина Никифоровна. «Зачем это?» — сказала Елизавета Иргушина и тут только заплакала.
А уж давно все ревели, женщины.
Ольга Миронова в это время сидела на станции. Дежурство было бесхлопотное. УБОПЭ тянул ровную линию, перо чуть только припрыгивало: микросейсмы, на море — волна. Ольга кончила заполнять журнал. Проглядела дежурства за неделю, ее очередь на планерке. Нашла у Лидии Сидоровой в расчетах две ошибки, несущественные, но все же — небрежность, надо сказать. И сейсмограммы у Лидии какие-то желтые, стыдно в институт отправлять. Фиксаж, что ли, в проявитель попал? Тоже — небрежность, всякое настроение у Лидии бьет по работе. Прошла в темную комнату, где идет запись световым «зайцем». «Зайцы» вели себя примерно, но стояла в комнате вонь, вчера Варвара Инютина жаловалась, когда прибирала. Точно: вонь. Крыса, может, попала? Пошарила в темноте по углам метлой — ничего не нашла. Вздохнула про себя — пора переопределять постоянные, это им — Олегу, ей и Агееву — на целый месяц работка. И засмеялась, что вздохнула. Прекрасный впереди месяц — сидеть круглосуточно с Олегом, пересчитывать родимую станцию. Агеев, конечно, лишний.
Соскользнула мыслями в нерабочее. Поддел ли Олег теплое белье? Вряд ли. А у него — гланды, вырезать боится. «Морж» с гландами. Вчера получил из Запорожья письмо, прочитал, засмеялся — почти естественно, сказал: «Хорошее дело! Взгляни, чего пишут». Ольга отказалась, конечно. А ночью проснулась — сидит, дымит, угрюмое — чужое — лицо и смотрит на Вовкину карточку. На этой фотографии Вовка — как пупс, картинно хорошенький, маленький еще и потому кажется всем открыткой. Баба Катя даже спросила: «Это где брали? Неужто — в узле связи? Я бы купила!»
«Никто же не знает на острове, — думает Ольга, — что у Олега сын…»
А она не «сродила», как Иргушин скажет. Нет, а вроде—здоровая. Олег говорит: «Нет, и не надо». Но это он говорит, потому что нет. И еще потому, что есть сын. Мальчик без отца, отец без сына, вот как сложилось.
Когда Олег думает про Вовку, лицо у него бессильное, слабое такое лицо. Тут бы ему и вынесла — орущего, в мокрой пеленке: «Держи, весь — в тебя». Нет кого вынести…
Ага, телефон. Нанырялись.
