Наконец они ушли, предварительно предупредив о том, что, возможно, им снова понадобится меня допросить, и велели мне не покидать Пикай, не уведомив их об этом. На этом вмешательство полисии, похоже, закончилось, ведь с тех пор я их не видел и не слышал – и Честер, полагаю, тоже.
Он не вернулся, лишь изредка присылал сообщения, в которых говорил, что скоро вернется домой, и умолял меня хранить молчание или, по крайней мере, выполнять его просьбы.
Я солгал, чтобы защитить брата.
Хотя ложь и была минимальной, это все-таки была ложь. Я постоянно размышлял о том, что мой брат, очевидно, оказался замешан в каком-то серьезном деле, и с каждым днем все больше злился на него. Я не мог высказать ему все, что думаю, и поэтому напряжение внутри меня росло.
Я полагал, что уже не смогу жить рядом с ним, и с помощью родителей купил себе домик в Пикай-Тауне, подальше от родительского гнезда. Я надеялся, что теперь буду свободен от Честера, от его капризов и манипулирования. Возможно, я бы добился в этом успеха, если бы больше никогда его не видел.
Но однажды он вернулся – незаметно сошел на пристань Пикая с ночного парома, а затем всю дорогу до дома шел пешком с рюкзаком на спине, в котором находились все его пожитки. Утром Честера обнаружил один из слуг – мой брат спал в своей постели.
Любопытство, смешанное с облегчением, заставило меня забыть о том, что я поклялся больше никогда с ним не встречаться. В тот же день я пошел в родительский дом.
Честер изменился. Теперь он выглядел подтянутым, здоровым, в его манерах сквозило спокойствие, которого я раньше у него не замечал. Усталый после долгого путешествия, он был разговорчив и дружелюбен и даже обнял меня, хотя прежде никогда этого не делал. Его одежда пахла солью и машинным маслом. Он сказал, что я хорошо выгляжу, что он рад вновь оказаться дома. Он поинтересовался, как мне на новом месте.
Мы с ним отправились на прогулку – прошли по территории поместья и через окружавший его лес по тропе наверх, по скалам. Там мы насладились видом на соседние острова в изумрудном море, на блестящие волны, на лучи солнца и на пикирующих чаек. Знакомый фон нашей жизни успокаивал и навевал воспоминания, будто прошлое объединилось с настоящим.
Мы шли, почти не разговаривая, – дул сильный ветер, да и крутая тропа петляла вверх и вниз, что не способствовало беседе. В конце концов мы добрались до того места, где часто раньше отдыхали, – до небольшой долины среди вершин, которая спускалась к скалистой береговой полосе.
– Спасибо, что сбил со следа полисию, Уолт, – сказал Честер.
– Ты так и не сообщил мне, в чем дело.
Он молчал, глядя на море. Мы стояли лицом к юго-западу; была середина дня, и острова уже отбрасывали тень. Что бы ни происходило в жизни, вид отсюда не изменялся: огромная панорама темно-зеленых островов, медленные корабли и бесконечное море.
– Я принял решение, – наконец сказал Честер. – Я больше никуда не уеду. Здесь я буду жить до самой смерти.
– Когда-нибудь ты передумаешь.
– Нет, я уверен. Отныне и навсегда.
– Что произошло, пока ты был в отъезде, Честер?
Он так мне и не ответил – ни тогда, ни потом. Мы сидели на камнях, смотрели на острова, и над нами витала великая невысказанная тайна. Потом мы вернулись домой.
Поведение Честера по-прежнему заставляло меня нервничать: я все ждал, когда проявится его темная сторона. Я всегда боялся его, когда он находился в таком состоянии. В каком-то смысле он сделался еще страшнее теперь, когда стал милым и дружелюбным, здравомыслящим и заботливым, – ведь я знал, что внезапно все может измениться. Он ничего не рассказывал о себе, и я чувствовал, что со мной обошлись несправедливо – ради него я пошел на обман, разве я не заслуживаю объяснения?
Объяснение я получил лишь спустя много лет, и то косвенно и к тому же не от самого Честера.
Его характер, казалось, изменился навсегда, и я, несмотря на первоначальные опасения, привык к этому. Если в душе брата по-прежнему царил мрак, то он не выпускал его наружу до конца своих дней.
Что бы ни произошло за то время, пока Честер был в отъезде, каким-то образом это заставило его измениться. Он стал другим человеком.
Изменилось и еще кое-что, но это стало ясно не сразу, потому что я жил вдали от родителей и редко виделся с братом.
Честер стал задумчивым, склонным к созерцанию. Он подолгу гулял в одиночестве по саду, по холмам, по улицам города. В какой-то момент он начал писать. Я ничего об этом не знал, и, по словам Сатер, он не делился с родными. Она говорила, что он постоянно сидел в своей комнате наверху – выходил, чтобы принять участие в семейных мероприятиях, но затем всегда поднимался по лестнице в свой кабинет, чтобы побыть в одиночестве.
Честер закончил свой первый роман и отослал его в надежде найти издателя. Примерно через год книгу опубликовали. Он подарил мне экземпляр с дарственной надписью на первой странице… Если честно, я эту книгу так и не прочел.
Вышел второй роман, третий, затем другие. У него началась новая жизнь.
