Турникет отщелкивает повороты за моей спиной. Подхожу к портье — такому недоступному, словно он переодетый раджа.
— Нет ли известий для меня?
Мы виделись утром, но портье не изволит меня узнавать.
— Ваш номер?
— Сто шесть.
— Момент... — Портье сверяется с записями. — Да, вам звонили. Оберфюрер фон Кольвиц и госпожа Ритберг.
— Что-нибудь важное?
— Госпожа Ритберг будет звонить еще раз, а господин фон Кольвиц просили передать, что постараются обязательно навестить вас до отъезда.
Ну вот и Эрика. И Евангелие. От Луки или от Матфея? В бронзе или в коже? Там сказано: «И д и т е с м и р о м!» И я пойду. Мой путь далек и не скоро приведет меня домой. Не раньше, чем окончится война.
Второй раз за один вечер теряю контроль над собой. Ловлю на лице портье отражение своих чувств и прихожу в себя. Слави Багрянов и я сливаемся в одно целое, чтобы продолжать жить.
— Да-да... И пусть мне пришлют счет. За все. Завтра уезжаю. Поездом до Парижа — закажите мне билет!
— Слушаюсь.
— Если придет дама, проводите ее ко мне. И без вопросов!
В номере включаю все лампы. Когда Эрика будет здесь, я запомню ее лицо с первого раза и навсегда. Лицо одного из врагов...
Сажусь в кресло и жду. Ждать я умею. Спешить мне некуда.
Тишина. И кажется мне, что иду я полем — я, а не Слави, или мы оба, ибо он тоже пока еще я.
Завтра в дорогу.
Лежать на тротуаре неприлично.
Эту истину мне внушили давно — в ту пору, когда я, пожелав и не получив игрушку с витрины, не спеша раскладывался у ног прохожих и игнорировал приказы не ныть и принять нормальное положение. Первые два-три подзатыльника, выданные старшими, помнится, не поколебали мою уверенность в праве валяться где хочу, но десятый или двадцатый сделали свое дело.
Итак, лежать на тротуаре неприлично. Тем более в центре столичного града Софии, на улице Царя Калояна. И все же я лежу — минуту или две, а может быть, и дольше. И нет силы, способной поднять меня на ноги. Я безучастно вслушиваюсь в звуки, глазея на облако, повисшее над зеленой крышей. Крыша прячется за желтой стеной, и я не могу вспомнить, где и когда уже видел все это. Желтое, зеленое, серое. Одно я знаю точно: на углу справа должен быть модный магазин.
Неясная тревога рождается во мне и обрывается вместе с сознанием. Тишина — и черным-черно... Свет приходит заодно с болью. Она возникает в затылке, впивается в виски, и я слышу собственный стон — рыдание фагота, терзаемого обезьяной.
— Что с вами? Вам лучше?
Прежде чем понять смысл, я перевожу с неведомого языка на родной и по слогам составляю ответ:
— Да... Мерси.
Нечто белое, полускрытое вуалью наплывает на меня и обдает ароматом духов. Я протягиваю руку и дотрагиваюсь до него...
— Простите, — говорю я и окончательно прихожу в себя.
— Что вы стоите, господа! Помогите же ему!
Женский голос пронзителен и чист; повинуясь ему, сильная рука тянет меня кверху. Седые усы, черное, шинельного покроя, пальто. Командное рокотание:
— Эй, кто-нибудь! Пригласите-ка полицию!
— При чем здесь полиция? Ему нужен врач!
— А вам-то что? — И с вызовом: — Обожаете совать нос в чужие кастрюли, да?
Маленькая перепалка, порожденная несходством взглядов на любовь к ближнему своему. Мне скандал ни к чему, и я, с трудом приняв вертикальное положение, тороплюсь протянуть пальмовую ветвь.
— Благодарю, госпожа! Честь имею, уважаемый! Ума не приложу, что это со мной стряслось... Разрешите представиться: Слави Багрянов, коммерсант.
Перед глазами сетка тумана, но чувствую я себя достаточно сносно. Кое-как приподнимаю шляпу.
— Мерси...
Небольшая толпа, собравшаяся на происшествие, начинает редеть. Бежевые, коричневые, серые и гороховые пальто и макинтоши, перемешанные с черными рединготами и саками, очищают тротуар, и я, не обнаружив среди них синей шинели полицейского, перевожу дух.
— Вы сможете идти, голубчик? Или поискать такси?
— Где это вы возьмете такси? Скажете тоже!
Увы, дама в вуали права: такси в Софии — проблема. За двое суток, проведенных здесь, я убедился, что отыскать прокатную машину немногим легче, чем источник карлсбадской в пустыне. Впрочем, сейчас мне такси ни к чему. Мой путь короток и должен был закончиться у входа в модный магазин.
— Я долго лежал, господа? — говорю я и стряхиваю с рукава лепешку грязи. — Который час?
Дама пожимает плечами, а седоусый расстегивает пальто. Рука в перчатке выуживает старинные часы, щелкает крышкой.
— Без четверти одиннадцать.
— Вы уверены?
Седоусый с достоинством прячет свою рухлядь.
— Уверен ли? Это «Патек», мой дорогой, «Патек», и он никогда не ошибается. Честь имею!
В висках у меня гудит, и спина покрыта потом. Опоздал.
Я стою, привалившись спиной к стене, и рассматриваю полу плаща, исполосованную грязью. Без четверти одиннадцать. Я опоздал на пятнадцать минут. Нет, не может быть! Это какая-то ошибка, сон наяву, бред; сейчас я проснусь, и все станет на места, и часы покажут нужное время: десять тридцать. Черная вуаль участлива и деликатна.
— Вам нехорошо?
— Отнюдь! — говорю я не слишком вежливо. — Все зер гут!
