Она поднялась и застыла перед «Венчанием Богородицы» Фра Анжелико. И мгновенно все вокруг перестало для нее существовать: окружающий шум, шаги посетителей музея, вся ее земная жизнь. Она вошла в живописное полотно, как ребенок вступает в сказочной красоты дворец, ослепленный его богатством и золотым сиянием. Ее взгляд скользил по блаженным лицам святых и ангелов, окунался в бледные переливы голубого и розового, словно погружался в теплую мягкую воду в радужных разводах. Она особенно любила живопись Раннего Возрождения, которая одной ногой еще стоит в Средневековье. Живые создания в ней суть фикции, чистые сущности без костей и жил. Написанные на деревянных досках, они и сами кажутся деревянными — жесткие складки одежды, склоненные головы. Бесконечная нежность, сквозившая в их чертах, переворачивала Клер душу. Она погрузилась в созерцание «Венчания», затем прошла чуть дальше, к «Битве при Сан-Романо» Уччелло. Она обожала безумное напряжение этого полотна, на котором воины и кони сбились в кучу, охваченные бешеной барочной пляской. Именно благодаря этой суровой картине, репродукцию которой она увидела в кабинете одного автора, Клер заинтересовалась итальянской живописью. И рухнула в нее как в тяжелый наркотик. Очень скоро фрески Мазаччо, Пьеро делла Франчески и Боттичелли вытеснили из ее ночной жизни городской декор. Отныне ей снилось, что она прогуливается по лабиринтам флорентийских улочек XV века, смешивается с золоченой венецианской толпой с полотен Джентиле да Фабриано или мнет ногами черную жирную траву Боттичеллиевой «Весны». Сутками напролет она вникала в мельчайшие детали картин, восхищалась божественным освещением драпировки и предпочитала Мантенье Леонардо, а Чимабуэ — Джотто.
Не в силах остановиться, столь же неистово она принялась изучать подробности жизни святых, населяющих живописные шедевры. Прирожденная атеистка — как, по ее собственному выражению, люди рождаются «низенькими брюнетами или высокими блондинами», — Клер без памяти влюбилась в умопомрачительные истории христианских мучеников — все эти забрасывания камнями, четвертования, колесования, утопления, изнасилования, выдирание зубов и отрезание грудей, во все эти утыканные стрелами торсы, отрубленные головы и израненные тела, по которым будто бы прошлись железным гребнем. Любому, кто соглашался слушать, она с жаром рассказывала о почерневшей ноге Юстиниана, о святом Евстахии и световом кресте, мерцающем меж рогов оленя, о святом Петре, распятом вниз головой, о рыцарственном святом Георгии, которого она путала со святым Михаилом, о звериных шкурах святого Иоанна Крестителя, о еще одном святом Петре — с топором в голове, об одиннадцати тысячах дев святой Урсулы. Она поражалась, почему раньше ничего обо всем этом не слышала. Она рассматривала в книгах десятки Мадонн с младенцем, распятий, сцен бегства в Египет и поклонения волхвов. Всем прочим библейским сюжетам она предпочитала Благовещение. Луизе, с трудом скрывающей зевоту, она объясняла, что больше всего ее восхищает идеально выверенная дистанция, разделяющая архангела Гавриила и Деву Марию, дистанция, выражающая не холодность и отчужденность, но взаимную уважительную деликатность и доброжелательную внимательность, то есть свойства, которые сама Клер ценила едва ли не больше всего.
Так и текла ее жизнь, балансируя на опасной грани яви и вымысла. Она продолжала жадно впитывать в себя Священную историю — вплоть до того ужасного дня прошлой зимы, когда с утра пораньше отправилась в Лувр, в зал итальянцев. «Пора оторвать нос от книг, — сказала она себе тогда, — и насладиться реальностью полотен». Она стояла перед картинами мастеров Кватроченто, полная намерений проверить свои знания: определить по атрибутам, где какой святой, разобраться в стилях разных художников, вспомнить, что за места изображены на заднем плане, найти точку схода и так далее. Но она ничего не увидела. И ничего не почувствовала. Она стояла как в столбняке и понимала, что медленно сходит с ума. Из музея она вышла совершенно разбитая, с диким взглядом и всю дорогу кляла себя на чем свет стоит, презрительно называя самоучкой — высшая степень оскорбительности в ее табели о рангах. Потом она поняла, что зашла слишком далеко, захлопнула книги, тетради, специальные словари и решила дать себе «отдохнуть». И вот сегодня, рассматривая пастельных ангелов Фра Анжелико, она с облегчением осознала, что к ней снова вернулась вся яркость ощущений.
Домой она пошла пешком, через улицу Риволи, площади Шателе, Рамбюто и Вьей-дю-Тампль до Зимнего цирка. Она чувствовала себя в отличной форме и уже обдумывала план изучения японской гравюры. Она не станет придерживаться строгой хронологии — лучше отдастся на волю инстинкта и, черт с ним, попробует эту «перемену» на вкус, как пробуют новый сорт конфет.