Он склонился к Клер и накрыл ее руку своей ладонью. Клер чувствовала себя опустошенной. Она даже не отреагировала в ответ на возмутительное посягательство Леграна на часть ее тела. Не отрывая взгляда от Люси, она пыталась поймать в поле зрения столик Жан-Батиста, но это ей не удавалось. Тогда она резко повернула голову и увидела, как Жан-Батист — это точно был он — встает из-за стола. В долю секунды она отметила, что на нем ослепительной белизны брюки и сорочка в полоску — одна из тех, что он заказывал для себя в Лондоне. Он был великолепен. Сволочь. Клер опустила глаза, но было слишком поздно. Их взгляды встретились, и столкновение стало неизбежным.
— Здравствуй, Клер.
Он уже пожимал руку Леграну. Она подняла голову, стараясь придать лицу выражение человека, которого не рвало только что в туалете и который не сходил с ума от любви к этому мужчине. Результат вышел не больно-то впечатляющий. Легран, Люси и Клер сидели не шевелясь, словно позировали фотографу. Рядом с Жан-Батистом стояла пожилая дама, наверное, его мать, о которой он всегда отзывался с большим почтением. Он не стал представлять ее. Пока длился их роман, Клер не раз и не два имела возможность убедиться, что его понимание социальных отношений грешит поразительной нелогичностью. Несмотря на все усилия освоить правила этой игры — запутанные, загадочные и постоянно меняющиеся, — она неизбежно попадала впросак. Жан-Батист первым прервал молчание, обратившись к Леграну, которого знал по профессиональным кругам:
— Прочитал последнего Жака Планка. Браво! Очень недурно.
— Да-да. Я и сам скорее доволен.
Они обменялись еще несколькими репликами в том же духе. Клер смотрела на Жан-Батиста. Вернее сказать, она пожирала его глазами, силясь запомнить каждую деталь, — пользовалась выпавшим ей редким шансом. После их разрыва Клер писала ему письма — вполне идиотские, это она допускала, — в которых в поэтической форме описывала свою жизнь и чувства, — форма выглядела довольно-таки убого, это она тоже допускала. Но она ничего не могла с собой поделать. Эти унизительные письма составляли позор ее существования, потому что, сознавая, что никогда не должна была их отправлять, она понятия не имела, что он с ними делал. Надеялась, что выбрасывал, не читая. Через несколько месяцев после того, как они расстались, она вырвала у него свидание, обернувшееся катастрофой. Он кипел от ярости и требовал, чтобы она перестала ему писать. «Литературщина!» — презрительно бросил он ей. Это прозвучало так банально, было так явно слизано у Стендаля, что Клер растерялась. Она полагала, что человек, которого она считала исключительным, все-таки умнее. С тех пор она его больше не видела и продолжение истории сочинила сама.
И вот он стоял рядом с ней, за стулом, на котором сидела Люси. Невероятно, но факт. Его спутница слушала рассуждения Леграна, явно производившего на нее самое благоприятное впечатление. Кто такая Клер, она, судя по всему, не знала. Та, в свою очередь, тихо радовалась, что про нее забыли, и старалась запомнить как можно больше подробностей, чтобы хватило на много лет вперед. Она снова узнавала его голос — ведь голос, если перестаешь видеться с человеком, забывается быстрее всего. Из кармашка сорочки у него выглядывала черная лакированная ручка. На нем был ремень, которого она у него не помнила. Волосы он теперь носил длиннее, чем раньше.
С течением времени, пройдя через оздоровительное чистилище и подбив любовный баланс, Клер начала понимать, что связь с ней послужила ему чем-то вроде подготовки к роману с другой женщиной, даже если он ее пока еще не встретил. Вдвоем они немного путешествовали, часто слушали музыку и обменивались книгами, притом что каждый из них оставался погруженным в собственные неврозы, словно в высокий воротник свитера, и вдыхал свой личный аромат теплой шерсти. Он проверял на ней поступки, мысли, рестораны и житейские ситуации, чтобы потом, когда появится та, другая, гораздо более блестящая женщина, не допустить с ней никакого прокола. Клер и раньше об этом догадывалась, просто не хотела верить. Вместе с тем она не собиралась его забывать. У нее теперь были Дитрих и Ишида. Она будет жить, любить, возможно, когда-нибудь выйдет замуж и родит детей, но Жан-Батист останется с ней навсегда — не подверженный порче, как будто замороженный. Он никогда об этом не узнает, да и не надо ему об этом знать. И никто больше не будет страдать.
Жан-Батист почувствовал на себе взгляд Клер и обратился к ней — рассеянный, холодный и непобедимый:
— У тебя все в порядке? — Он уже отвернулся на три четверти оборота, давая понять, что уходит.
Люси не сводила пристального взгляда с Клер, которая сидела чуть приоткрыв рот и казалась совершенно потерянной. Девочка не выдержала:
— Не трогайте ее, — сказала она Жан-Батисту. — Она плохо себя чувствует.
Меньше всего Жан-Батист хотел ворошить былое. Не заставив себя долго упрашивать, он быстро испарился вместе со своей матерью — или кем там ему приходилась эта дама.
