— Теперь ты, — приказала Клер и нацепила безделушку ему на мизинец.
Из синего кольцо стало коричневатым, а затем оранжевым. Клер взяла из рук Дитриха листок с инструкцией.
— Unsettled? — переспросил он.
—
Им принесли счет. Дитрих заплатил. Поднимаясь, ему пришлось сделать усилие, как космонавту, выкарабкивающемуся из челнока. Но стоило им выбраться на уличную прохладу, как к нему вернулись чувство равновесия, достоинство и дар нормальной речи.
Они шагали, держась за руки. Клер думала сразу о множестве вещей, ни одна из которых не ранила ее. Дитрих обладал настоящим талантом облегчать жизнь. Рядом с ним она сбрасывала несколько лет и становилась такой же, какой была до встречи с Жан-Батистом, до Парижа, когда еще не знала, до какой степени ей в кровь въелись любовь к искусству и домоседство. Поравнявшись с освещенной витриной галереи, Клер застыла, пораженная. Она смотрела и не верила своим глазам. В витрине висела картина, с умопомрачительной точностью воспроизводившая антураж большинства ее сновидений. Узкая речушка бежала, извиваясь, среди желтоватых болот, и ее контур скорее угадывался благодаря пластам влажного тумана, какой ложится на берега поздней осенью. На полотне не хватало только Клер — тонущей, увязающей в липкой жиже, отбивающейся от огромных рыбин или месящей сапогами тину.
— Тебе нравится? — спросил Дитрих. Он всегда понимал желания Клер как руководство к действию и уже прикидывал, сколько может стоить эта штука.
— Нет. Совсем не нравится. Она меня пугает. Пошли.
Взгляд Клер затуманился. Она шла, заложив руки за спину и уткнувшись носом в землю, как обычно ходил ее отец. Дитрих думал о своем — как затащить ее в постель. Желание у этой женщины, появляясь, вело себя капризно, словно пламя свечки, так что его следовало оберегать от сквозняков. Потому-то он раз и навсегда решил, что ее нужно смешить.
— Давненько мы с тобой не играли в «Происхождение мира», — заметил он. — Может, завтра сходим?
Игру под названием «Происхождение мира» Дитрих придумал сам, в одно унылое воскресенье, когда они, отчаявшись убедить друг друга, что к жизни надо относиться легко, ходили по Музею Орсэ. С тех пор они частенько наведывались туда именно с целью поиграть. Идея отличалась крайней простотой. Все началось с «Происхождения мира» Курбе — фактически порнографической фотографии женского полового органа — зияющего, темного, источающего специфический запах. Клер вставала с одной стороны полотна, Дитрих — с другой. Делая вид, что читают путеводитель по музею, они наблюдали за людьми, останавливающимися перед «гигантской распахнутой раковиной», как деликатно называл эту штуку костоправ. Они заметили, что практически никто не задерживается возле холста. Никто не находил в себе силы внимательно рассмотреть картину. Дитриху больше всего нравилась первая реакция посетителей музея, которая выражалась в изумлении. Глядя на некоторых, можно было подумать, что они увидели чудовище — с таким испугом они пятились назад; другие производили впечатление людей, застигнутых за чем-то нехорошим — эти покрепче сжимали свои сумочки или хватали за руку своего спутника или спутницу. Находились и такие, кто отворачивал взгляд и тут же пускался в рассуждения — очевидно, стремясь избавиться от неловкости; наконец, правда, очень редко, попадались зрители, вообще никак не реагировавшие на полотно, словно не поняли, что же изображает эта темная пугающая масса. Близорукие, не в силах побороть искушение, подходили поближе и чуть ли не носом утыкались в холст. Клер очень быстро пришла к выводу, что на свете почти нет людей, способных спокойно и хладнокровно смотреть на выставленные напоказ женские гениталии.
— Завтра я не могу, — отозвалась Клер с сожалением, потому что идея ей в принципе понравилась.
Странно, но в этот миг ей подумалось, что завтра, быть может, наступит последний день ее пребывания на этой земле. Она почувствовала огромную тоску по Дитриху и бросилась его обнимать — ни дать ни взять свихнувшаяся от любви дурочка. Пошел мелкий дождь, заставив тротуары заблестеть масляным блеском. Они шагали, чуть пошатываясь, по мокрым и пустынным в этот час улицам, пока не добрели до дома, где жил Дитрих. Наступал час ласки, час удовольствия, час телесного наслаждения. Дитриху в такие минуты приходилось прятать свое нетерпение от этой неуловимой женщины. Он знал: чтобы ее разнежить, с ней надо разговаривать — так сказочный флейтист завораживал детей музыкой, чтобы увлечь их за собой. О том, чтобы наброситься на нее вот так, с бухты-барахты, не могло быть и речи. Прежде чем перейти к любви, следовало преодолеть определенное число этапов — по-другому с Клер не получалось. «Большинство женщин точно такие же», — утверждала Клер. Но Дитрих никогда не встречал ни одной настолько же щепетильной.
