Пока Клер спала, Ишида исчез, оставив у нее на плече ощущение тяжести своей головы. Она поднялась было, но снова тяжело осела на скамью, провела ладонью по плечу и подумала, что от ее руки, которая гладила Ишиду, пахнет Дитрихом и что все это плохо кончится.
Она пообедала здесь же, не в силах покинуть место действия, потом остановилась возле статуи Бальзака, затерянной в одном из укромных уголков парка. Задрапированный в зеленоватый камень, ее любимый писатель тихо страдал посреди квадратика газона. С огромными ногами, ноздрями и бровями, с шапкой волос, загаженной голубиным пометом, этот гигант с болезненной стыдливостью выставлял себя напоказ любопытным туристам. «Глаза на мокром месте», — обругала себя Клер. От всего на свете готова плакать, даже от статуи Бальзака.
Проходя мимо охранника на выходе из музея, она поймала себя на странном ощущении — как будто она выплывала из сна, правда, на сей раз, в нем не было ни воды, ни рыб, ни резиновых сапог. Она провела мысленную ревизию своих чувств и приняла несколько безотлагательных решений: приняться за работу, каждый день поливать цветы, зайти к месье Лебовицу, съездить на выходные к сестре в Ла-Боль, тратить меньше денег на книги и перейти на более здоровую пищу. Шагая мимо парикмахерской, она дружески помахала рукой парням, теперь хлопочущим вокруг клиентов, чтобы показать, что у нее все хорошо, и добавила к списку «дел на новый год» визит в салон к парню с «вермишелью» на голове. Пусть сделает ей хорошую стрижку.
Клер приступила к выполнению своей программы строго по пунктам. Она добросовестно обдумала каждый из них, помучилась сколько положено и наконец успокоилась. После встречи в Музее Родена Ишида в доме больше не появлялся. Она регулярно заходила к нему домой, относила газеты, которые не помещались в почтовый ящик. Значит, он не отказался от подписки — хороший знак. Она садилась на его место, слушала джаз и предавалась мечтаниям. Клер не хотелось себе в этом признаваться, но она понимала, что квартира понемногу освобождается от следов своего владельца.
Луиза, в свою очередь, тоже написала Антуану записку, из которой следовало, что она-то никуда не исчезла. Она совершенно добровольно уехала с другим человеком. Искать ее «бесполезно», потому что «ты его не знаешь». В конце она уточняла, что больше никогда не вернется. О Люси в письме даже не упоминалось. Девочка приняла бегство матери с достоинством, на которое способны только дети. Немного позже она сказала Клер, что «с тех пор, как мама уехала, дома больше ничем не пахнет, странно, правда?»
Это высказывание поразило молодую женщину в самое сердце, и она тут же занесла его в свой список путеводных мыслей — наряду со словами Флобера о том, что «надо жить, как буржуа и думать, как полубог», которые незадолго до этого снова приняла как руководство к действию, как будто выпрямила согнутую спину. Она навещала мадам Куртуа, ела ее обжигающе горячий суп, выслушивала, не вникая в детали, ее рассказ обо всем, что случилось за день, и одновременно смотрела через окно гостиной телевизор, включенный у молодого соседа. С этого же наблюдательного поста Клер частенько следила за своей маленькой подружкой, как та, устроившись у отца на коленях, жевала сандвич и смотрела мультфильмы. Она несколько раз ходила в итальянский ресторан с месье Лебовицем, который таял прямо на глазах. Клер подумывала было купить старику вентилятор, но поняла, что дело вовсе не в летнем зное. Она узнала, что дочь Лебовица решила в свой следующий приезд увезти его с собой в Израиль. «Ты больше не можешь жить один», — заявила эта жирная, ревнивая дикарка. Клер не сомневалась, что старик предпочтет умереть и действительно умрет. Она проводила много времени с Люси, давая ее отцу возможность прийти в себя. Она знакомила девочку с парижским летом и учила ее играть в «туристов на террасе». Игра заключалась в том, чтобы угадать национальность иностранца (два очка) или хотя бы континент, с которого он прибыл (одно очко). Подруги ходили в кино и наслаждались прохладой залов. Клер показала ей Дебору Керр, про которую Люси сказала, что она «совсем как мама». Грета Гарбо ее немного напугала, зато Мэрилин Монро жутко развеселила — решительно девочка была неординарная. Они съели огромное количество мороженого и достигли совершенства в «Уно». По вечерам Клер возвращала ребенка отцу, погруженному в глубокую печаль и серому, как банковский клерк, каким он по сути и был. Он встречал их на пороге квартиры — расхристанный и несчастный. Она верила, что занимается другими, но и другие занимались ею. Так она и жила — осторожно, словно на ощупь.
Как-то вечером к ней без предупреждения нагрянул Дитрих, которого она совсем забросила. Он заставил ее одеться и повез кататься на мотоцикле по ночному Парижу. Она обожала подобные вылазки, напоминавшие ей фильмы Феллини. Потом он затащил ее к себе и попытался, раз уж заняться любовью не получилось, выведать у нее, что же все-таки произошло.
