Согласно церковному каноническому праву, священнику строго настрого запрещается выдавать кающегося. Даже убийцу. Какие у этого могут быть последствия? Отлучение от церкви. Я долгие годы выслушивал ваши признания. Я знаю все самые темные секреты и молча проглатывал ваши грехи. Взамен я даровал вам прощение именем Его. Но за разделяющей нас перегородкой я не более чем человек, который уже давно сомневается в собственной вере. Ваше раскаяние – это мой вызов: вершить правосудие, которого вы так боитесь. Несмотря на моё обличье, я вовсе не набожен и не милосерден. Я самозванец, осквернение всего того, что собой представляю. Тихий палач, что держится в тени. Пока не появилась она. Она видела, что я сделал. Она знает, что за человек скрывается под этим облачением, и каждый мой смертный грех. Она стала свидетелем неуправляемых пороков, которые теперь надеется использовать против меня, чтобы получить то, чего жаждет больше всего на свете. Но мне тоже известны ее грехи. Те, в которых она не потрудилась признаться. Те, которым нет прощения.
Данная книга предназначена только для предварительного ознакомления! Просим вас удалить этот файл с жесткого диска после прочтения. Спасибо.
Переводчик: Татьяна Соболь
Редактор: Татьяна Соболь
Вычитка: Татьяна Соболь
Обложка: Виктория К
Переведено для группы: https://vk.com/bellaurora_pepperwinters
“Judith”-A Perfect Circle
“Who You Do It For”-Ramsey
“Somewhat Damaged”-Nine Inch Nails
“The Grace”-Neverending White Lights
“Sanctuary”-Welshly Arms
“La Vie En Rose”-Édith Piaf
“Heaven”-Depeche Mode
“Rev 22-20”-Puscifer
“Black and Blue”-Ramsey
“Te Revoir Mon Amour”-Rina Ketty
“Something I Can Never Have”-Nine Inch Nails
“Take Me To Church”-Hozier
“Murderer”-Avatar
“Again”-Flyleaf
“Going To Hell”-The Pretty Reckless
“You’ve Seen The Butcher”-Deftones
Уильям Шекспир
— Вы изведали вкус греха, святой отец?
Раздавшийся из-за перегородки низкий незнакомый голос прерывается громким скрежетом, который тут же выдёргивает меня из кружащих в голове благопристойных мыслей, и мое внимание устремляется к темной, движущейся рядом тени. Воздух наполняет кислый перегар виски вкупе с пропитавшим его одежду «ароматом» лежалых сигарет. Очень знакомое мне сочетание. Вот только я не притрагивался к сигаретам уже лет восемь, поэтому исходящий от него резкий запах табака действует на меня отрезвляюще.
— В какой-то момент все мы грешили. Это заложено в нашей человеческой природе.
Мужчина не осенил себя крестным знамением и не удосужился сказать мне, когда последний раз исповедовался. Всё это говорит о том, что он, по всей вероятности, не знаком с обрядом покаяния или просто слишком пьян, чтобы этим заморачиваться. Просто проезжал мимо и решил с кем-нибудь потрепаться. Принимая во внимание, что по вечерам во вторник здесь не так уж много народу, мне не на что жаловаться.
— Мне он показался сладким. Сахарным. Как та девчонка Эймсов. Хорошенькая маленькая штучка с белокурыми кудряшками и с большими, словно у оленёнка, глазами.
От алкоголя у него заплетается язык и путаются слова, которые он произносит под скрип старой деревянной скамьи для коленопреклонения. Тихое ворчание сменяется новым скрипом, и я задаюсь вопросом, сколько еще буду это терпеть. В какой момент я попрошу его проспаться и вернуться на трезвую голову?
— Такая невинная, — продолжает он. — Вам они не кажутся такими чистыми в наше время всех этих новых технологий и прочего дерьма, только руку протяни? Кожа, словно первый снег, молочно-белая. Она напоминает мне ягнят, которых мы держали на ферме. То, как я часами сидел и играл с ними. Гладил их по шерстке. Слушал, как они блеют. Такой...
Короткую паузу нарушает раздавшийся скрежет.
— ...раздражающий звук. Всё это нытье и плач.
Его голос становится напряженным, словно он говорит, стиснув зубы.
Я должен расспросить его о девчонке Эймсов, но не делаю этого; не в моей компетенции задавать подобные вопросы, поэтому я слушаю, как мне положено, и жду.
— Ничто меня так не бесило, как этот звук их плача. Поэтому я сворачивал им их маленькие шейки, и тогда они тихо и неподвижно сидели у меня на коленях.
Нахмурившись, я наклоняю голову, словно так смогу увидеть его лицо в этой тесной и клаустрофобной коробке, предназначенной для сокрытия личности кающегося. Все, что я могу разобрать, — это его темная фигура, не более чем силуэт, и этот действующий мне на нервы кислый перегар.
Раздается звук, похожий на смех, и кабинка заполняется новыми скрипами, ёрзаниями и интригой.
— Я всегда говорил папе, что их задрали койоты, пока однажды он не обнаружил меня в сарае. Брюхо ягненка было вспорото от горла до живота, а его внутренности вывалились наружу. Мой папа избил меня до потери сознания.
По сквозящему в каждом слове стиха негодованию, я понимаю, что должно быть, это говорил во время наказаний его отец.
— Плод овец твоих, — насмешливо вторит он. — Та девчонка Эймсов была совсем как те ягнята.
И только тогда я понимаю, что упоминаемая им «девчонка» вовсе не взрослая и не какая-нибудь мелкая интрижка, о которых мне зачастую приходится выслушивать на исповеди, а ребенок. Невинный агнец. Кусочки его исповеди собираются в общую картину, и я молюсь, чтобы всё это оказалось не тем, что нарисовало моё воображение.
— Невинная. Хорошенькая. Такая молоденькая, — продолжает он, и я практически вижу эту девочку перед своим мысленным взором. — И такая чертовски
По груди пробегает ледяной холод и мёртвой хваткой сковывает мне легкие. Выкачивает из кабинки весь воздух.
— А что с ней случилось?
