Но меня подстегнул страх перед чудовищем. Я видел, как он катился, охваченный дымом, вниз по склону нунатака, как остался лежать лицом вниз среди камней и осколков льда, как его омерзительное пальто лизали языки пламени. Лошади, обезумев от ужаса, порвали свои путы и умчались прочь по ледяной равнине.
Стискивая в руке пистолет, я медленно спустился по склону к тому месту, где лежала огромная фигура. Она пошевелилась, медленно перевернулась, с трудом села. Лицо ее было черно. Его затенял дым.
Даже на грани разрушения монстр все еще продолжал давить на меня каким-то чудовищно парализующим очарованием, которое уже не раз отклоняло меня от цели и в прошлом. Я прицелился в него, но не выстрелил — даже когда увидел, что он подбирается, чтобы вскочить на ноги.
Он заговорил:
— Пытаясь уничтожить то, что не можешь понять, ты уничтожаешь самого себя!
Только это отсутствие понимания и заставляет тебя видеть большие различия в нашей природе. Когда ты ненавидишь и боишься меня, то веришь, что причиной этому — наши различия. О нет, Боденленд! Из-за нашего подобия выпестовал ты в себе такое отвращение ко мне!
Он не мог встать. Из груди у него вырвался глухой кашель и на абстрактном шлеме, служившем ему лицом, произошли перемены. Швы, наложенные когда-то Франкенштейном, разошлись, старые рубцы раскрылись, прочерчивая контуры карты; нарушилось все выражение лица, и я увидел, как медленно сочится из трещин кровь. Он поднял руку — не к лицу, к груди, где боль была сильнее всего.
— Мы принадлежим разным Вселенным, — сказал я ему. — Я — естественное порождение природы, а ты — жуть, нежить! Я был рожден, ты был изготовлен… — Наши Вселенные — одна и та же Вселенная, где правят боль и воздаяние, — хрипло и медленно промолвил он. — Смерть и у меня, и у тебя
— это угасание. Ну а рождение. . . когда я впервые открыл глаза, я знал, что существую, — точно так же, как и ты. Но кто я был, где и почему, я не ведал, — точно так же, как и ты! А что до промежутка между рождением и разрушением, мои намерения, как бы ни были они извращены, остаются для меня более ясными, чем, подозреваю, для тебя твои. Тебе неведомо сострадание…
Его передернуло от боли, и он не мог продолжать.
Опять я набрался было духу выстрелить, но в небе засверкала и взорвалась в вышине ракета, отвлекая меня от моего намерения. Она раскрылась тремя огромными гроздьями пламени, которые безмолвно висели в небе, покуда не угасли. Вероятно, сигнал. Кому, чему — я не знал.
Прежде чем зловещий свет угас, чудище у моих ног произнесло:
— Вот что скажу я тебе, а через тебя и всем людям, коли окажется, что достоин ты вновь соединиться со своим племенем: смерть моя будет висеть на вас более тяжким грузом, нежели моя жизнь. Сколько бы ярости я ни накопил, ей не сравниться с вашей. Более того, хотя ты стремишься меня похоронить, на самом деле ты будешь все время меня воскрешать! Однажды освобожденный, я свободен!
На слове "воскрешать ", произнесенном со свирепостью, павшая тварь сумела наконец встать на ноги и стояла против меня; огонь все еще потрескивал у нее на груди и на горле. Хотя стоял он на склоне заметно ниже меня, все равно он надо мной возвышался.
Я выстрелил трижды, целясь в его просторную шинель. На третьем выстреле он повалился на одно колено и, обхватив голову, громко закричал. Когда он вновь взглянул вверх, мне показалось, что у него отвалилась половина лица.
— С вами покончено, — сказал я. Меня вдруг наполнили спокойствие и ощущение Триумфа.
Тварь ускользала из сферы моего влияния. Он меня больше не видел. Но прежде чем умереть, он заговорил еще раз:
— Они подумали, что я ушел, ибо в тот день, так выпало, я был не там, обременен и скован странствием диковинным и темным, в далекой вылазке к вратам, где ад…
Он в последний раз попытался встать, но потерял равновесие и упал ничком, одна его рука выпросталась вбок, в неуклюжем жесте раскрыв наружу ладонь. Я оставил его среди льда и струек дыма, чтобы вскарабкаться обратно на вершину нунатака. С монстром было покончено, окончены и мои странствия.
Весь дрожа, я установил пулемет обратно. Если на меня нападут другие, они встретят тот же прием, что и монстр, пока я не встречу своего Создателя.
Или же в городе могут оказаться люди; не нужно строить никаких предположений, пока мне ничего толком не известно. Конечно, они осведомлены о моем присутствии. После того как погасла ракета, погасли и огни за крепостными стенами, спала активность, все вроде затаилось и приумолкло.
И мне остается ждать здесь, пока кто-нибудь или что-нибудь не придет за мной, дожидаться своего часа в темноте и вдалеке.
