- Ладно, дяденька. Большое вам спасибо. А то я не знал, что и делать. Пошел за водой, задержался чуток, а поезд и ушел. Да я думаю, недалёко.
- Конечно, догоним, не беспокойся. Ну, а как все-таки звать-то тебя?
- Меня? Толя Миронов.
- А, Толя Миронов. Толя, то есть Анатолий. Ну, давай знакомиться. Я Бедливый, а вот он - наш доктор Широкий, а вот тот...
- Постой! Доктор - это врач?
- Верно.
И мы стали друзьями. Толя устроился в одном из вагонов 2-й батареи, где находился его временный отец Вацлав Бедливый. И таких порций, как Толя, не получал от повара ни один человек. Говоря откровенно, ни у кого не было и такого аппетита. Приятно было смотреть на этого мальчишку, теперь чистого, подстриженного. Повар даже справил ему новую форму: перешил из шинели. Мальчонка выглядел замечательно! На шинели были большие золотые пуговицы, которые он заботливо оберегал. Герб, перенесенный с Букингемского дворца английских королей на пуговицы{14}, попавший на шинель, а с шинелью - к маленькому русскому мальчику, не только не приводил его в трепет своей сложной символикой, а просто вызывал восторг. Толя не знал, что изображено на пуговицах, он не разбирался в гербах, зато твердо знал, что таких пуговиц нет даже у командира полка Кальченко.
Одним словом, у нас были гости: мальчик и женщина с коровой в последнем вагоне. И всем было хорошо.
Толя пробыл у нас три дня, и за это время мы ему так понравились, что о своих он и не вспоминал. Сидели мы по вечерам в вагоне, смотрели на его носик, на его черные глаза и волосы, на стройную и крепкую фигурку. И пели чехословацкие песни. Они ему нравились, и, как все наши русские друзья, он предпочитал темпераментную "Танцуй, танцуй".
- Я вам тоже спою, - как-то раз сказал Толя. - Хотите?
Почему бы и нет? Но он долго не мог решить, что спеть. Мы ему подсказали: "Катюшу", ту, что на берегу реки вспоминала о своем милом пограничнике. Эту песню знали все. Толя набрался храбрости и с увлечением начал петь другую песню. Как сейчас слышу "Играй, мой баян, и скажи всем друзьям... что, как невесту, мы родину любим свою..."
Мальчика наградили громом аплодисментов, уговорили петь еще. А пел он действительно хорошо. Вдруг мы заметили, что к нам присоединился наш сухой капитан Паздерка. К удивлению всех, он хлопал (да еще как!) и даже смеялся. То, что не могли сделать мы, сделал Толя Миронов, - он сблизил с нами Паздерку. По-видимому, это началось именно тогда, в вагоне 2-й батареи. Но когда бы это ни произошло, капитан Паздерка сжился с нами, а позднее, в Карпатах, он вел себя так мужественно, что ребята его полюбили. Толя допел, мы поаплодировали, и в наступившей тишине послышался голос командира 1-го дивизиона:
- Знаете, что я вам скажу, господа? С народом, у которого такие дети, мы непременно выиграем войну. Поверьте мне.
Мы это знали. Но нас радовало то, что в это поверил и он.
Затем настал роковой день, точнее ночь. В 11 утра мы увидели рядом с железнодорожным полотном разбитую бомбой, искореженную и обгорелую бензиновую цистерну. Это было около семи километров от Нежина, от станции, где нам предстояло выгружаться. Простояли мы до вечера. Машинисты часто поглядывали на небо, в котором беспрерывно рыскали фашистские бомбардировщики и истребители. На смену им прилетали разведчики. Начальнику эшелона позвонил десятник Мерунка, русский чех, несмотря на молодость коммунист. Он стоял на платформе у зенитного пулемета и докладывал командиру о появлении новых вражеских самолетов. Хорошо бы выскочить из вагонов и рассеяться по окрестности. Облеты участились. Вражеские самолеты проносились над эшелоном на бреющем полете.
Рядом, как зловещее предостережение, лежала разбитая цистерна. А до леса налево не более 600 метров. Но приказ есть приказ: "Двери вагонов закрыть, никому не выходить!"
00.10. Вражеский бомбардировщик повернул на запад, очевидно ушел за новым запасом бомб. Все с замиранием сердца ждали его возвращения. И долго ждать не пришлось. На этот раз он летел так низко, что чуть не касался брезента, под которым стояли на платформе тягачи.
На нас посыпались бомбы.
Из разбитого вагона выбрался один Толя, с перебитой рукой. Двух пулеметчиков, находившихся на платформе, разорвало на куски. За мою жизнь мне приходилось всякое видеть, но эта ночь была страшной даже для обстрелянного человека. В вагон, где помещался санпункт, бомба не попала: угодив под огонь наших пулеметов, фашистский самолет свернул и сбросил бомбу рядом с нами. Однако взрывная волна разнесла в щепки все деревянное. Я лежал вместе с доктором Бахрихом, в спальном мешке. Он был ранен в низ живота, мне осколок попал в плечо, в мягкую ткань. Бедный Бахрих! Не добралась до дому и наша украинка, погибла вместе со своей кормилицей. А как она ее оберегала!
Выбрались из-под обломков, вынесли тяжело раненного Бахриха. На смертельно бледное лицо доктора страшно было смотреть, а когда на него падали отблески пламени, оно становилось еще страшнее.