Пол читал поэму так, как он обычно это делает: медленно, пережевывая каждое слово своими большими губами, закладывая ее на хранение.
— А знаешь что? В таком виде она производит впечатление. Не скажу точно какое, но производит. Давай доведем дело до конца и посмотрим, что он там зашифровал.
— А как мы это сделаем? Стрелки вниз и вверх, положим, указывают на то, сколько надо отсчитать строк или строф.
— Строф, строки, через точку.
— Пусть так, но у нас нет точки отсчета.
— Как нет? А это вот: «от рождения». Находим в поэме «рождение» и начинаем отсчет. Но сначала пронумеруем строфы, а то автор не озаботился.
Мы так я сделали, но слова «рождение» в поэме не было.
— Ничего страшного. — Пол, похоже, воспринимал наше занятие как квест. — Нет таких крепостей, которые нельзя было бы взять с помощью глотка «Famouse Grouse». Строфа 8. «Перероди меня, Зиждитель». Строфа 18. «Души растленной к возрожденью».
— Во–первых, натяжка, во-вторых, предпоследняя стрелка показывает 21 вверх. Мы со свистом вылетаем за пределы поэмы. Если строфами считать.
— А если первая цифра обозначает строку, а вторая — букву или знак?
Мы принялись считать. В варианте с восьмой строфой получилось: КИ-(Н)СВСЕАИ, в варианте с восемнадцатой — ПКЕОП,(Б)НРЛ.
— Бред какой‑то.
— А ты чего хотел?
— Я хотел заклинание. Типа «сим–сим» или «у–зенон». А это же произнести невозможно! Слушай, давай вернемся к первой мысли —строфы–строки. Может, он чье‑то рождение зашифровал?
— Может, свое.
— А ты знаешь дату его рождения?
— В общем, да. 22 января 1763 года.
Мы стали искать строки, отсчитывая их от 22–й строфы.
Получилось так:
— Ну что же, вполне связный текст. Я что‑то тоже в себе сухость чувствую.
Пол бодрился, но и он, и я понимали, что обе наши попытки провалились. Иных вариантов решения задачки не было. Поэтому по общему согласию мы порешили закончить вечер рюмочкой конька «Grand Breuil XO». Дабы растленну природу все‑таки обновить.
Другими словами:
Сегодня или никогда. Во–первых, мусорное ведро, во–вторых, пакет целлофановый с бутылками и банками. Неделю уже не выносил, а такого настроения еще недели две может не быть. Так что гори все синим пламенем, я иду сор выносить. А Пол пусть дрыхнет, проснется — сам знает, что нужно делать и где что найти. А вот кассету, или дискету, или на что там цифровые камеры записывают свои цифры, я вытащил и спрятал. Мне с поэмой не повезло, я сам ее купил. Пола втягивать не хочу.
Мусор выбросил, портфель забыл. Вернулся домой за портфелем, вспомнил, что потерял его в метро. Сел горевать, потом встал, пошел на работу. У метро вспомнил, что текст лекции так и лежит в столе. Я ж без портфеля. Вернулся, взял бумаги, схватил машину и не опоздал! Ну почти.
Студентов в аудитории — поменьше, чем неделю назад, но подходят, а значит, здороваются друг с другом, новости обсуждают. Надо бы их чем‑нибудь огорошить, внимание привлечь. Может, доску уронить? Ладно, хватит мечтать, поехали.
Когда я подбирал название для сегодняшней лекции, мне хотелось, чтобы оно напомнило всем вам о чем‑то очень знакомом, но в то же время хорошо забытом, поскольку, на мой взгляд, таковым является в современной России все христианство. Так родилось словосочетание, напоминающее «культуру поведения», например, за столом. «Культура воскресения» в этой лекции будет рассмотрена двояко. Как сообщение, меняющее свое значение в зависимости от того, какой язык избран для его передачи, поскольку тот язык, на котором оно было составлено, давно и безвозвратно утерян. Но так же как и набор правил поведения, способ действий, позволяющий правильно воскреснуть, существует примерно так же, как различные приемы, позволяющие правильно пить чай а культуре Англии, России или Японии.
Понятие «воскресение» представляет собой сердцевину христианского вероучения и вместе с тем своеобразный «нулевой меридиан», зная о существовании которого можно вычерчивать сетку координат христианской культуры. Недаром главный праздник христиан не Рождество, а Пасха, а единственный день недели, отражающий христианские воззрения, так и называется: воскресенье.
