На гастролях мы бывали по 8 месяцев в году. Мама тогда писала мне: «Ты так часто выступаешь, а когда и кем ты работаешь?» Она и не думала, что пением можно зарабатывать на жизнь. Я тоже не сразу об этом узнала, даже не представляла, что за пение платят деньги. Первый заработок потратила на сладости и на подарок маме. Но на первые свои гонорары не могла позволить себе разгуляться. Высшая концертная ставка была 19 рублей за три песни, за сольный концерт – две ставки. У камерной певицы высшая ставка была 33 рубля, а сольный концерт стоил 99, то есть три ставки, не две, как у эстрадных. Плюс доплачивали за мастерство – пятьдесят процентов, но вначале я о такой ставке и мечтать не могла. Знала лишь одно: нужно трудиться, расти, расширять кругозор, оттачивать мастерство.
Довольно скоро стало понятно, что гастроли и занятия в университете понятия несовместимые. Приходилось часто пропускать лекции. Группа, где я занималась, состояла из девяти студентов, и, как ни взглянут преподаватели: где Пьеха? – Нет Пьехи! Так что вскоре меня вызвали к декану, он заявил однозначно: «Пьеха, это не учеба, вас нет на половине лекций. Так и до отчисления недалеко…» Призадумалась: что делать? Обратилась за помощью к нашему декану, профессору Серебрякову, он сказал мне, что помочь в этом вопросе может лишь Министерство высшего образования. Ну, я и отправилась в Москву. Но к министру Стробыкину попала не сразу: три дня провела на вокзале – гостиница была не по карману. Потом сидела у него в приемной не один час, когда уже было объявлено, что он вот-вот меня примет. Секретарша, видя, какая я все замученная, уставшая, сочувствуя, дала мне мокрое полотенце и предложила привести себя в порядок. Я не вошла, а влетела в кабинет министра, он посмотрел на меня, спросил: «Что случилось?» – «Я хошу петь». – «Так пойте», – говорит он. «Но я хошу и учиться!» – «Так учитесь!» – «Вы поймите, я же должна делать и то, и другое!» – «Так поступайте в консерваторию». – «Нет, я хочу стать психологом. И петь…»
Долго он пытался понять, чего я от него хочу. Была такой взвинченной, что не могла толком объяснить. Пришлось вкратце пересказать свою биографию. После этого он при мне снял трубку телефона, позвонил моему декану и личным распоряжением разрешил мне учиться «заочно», т. е. я могла не посещать лекции, но нужно было готовиться и сдавать сессии. Министр, взяв с меня обещание, что я буду учиться только на «4» и «5», отпустил меня с богом. Так я в то время стала единственной студенткой в истории философского факультета, окончившей его заочно. В моем дипломе была только одна «четверка», остальные «пятерки», но поработать мне пришлось немало.
Кстати, спустя много лет мы выступали на Украине, в Запорожье. Там проходили «Дни культуры России», и после концерта за кулисами ко мне подходит мужчина и говорит: «Я – Стробыкин, спасибо, что вы не подвели меня, я интересовался вашей судьбой, у вас в дипломе только одна «четверка». Мне было очень приятно, что он меня запомнил.
Та пора была замечательной. Все в новинку, мы открывали для себя новые города, знакомились с интересными людьми, но самое главное, мы постигали такое явление, как успех, и начинали понимать, что он состоит из разных компонентов: труда, терпения, таланта и не только. Броневицкий ни на минуту не выпускал нас из виду, все время оттачивал наши программы, корректировал, что-то дополнял, писал для нас новые песни. Мы были его главным проектом.
Поначалу все шло хорошо: нас сердечно принимали зрители, пресса писала об ансамбле «Дружба» и его солистке Пьехе как о новой странице в истории советской эстрады. Пока мы выступали как самодеятельные артисты, отзывы в основном были положительные, но стоило нам начать выступать от Ленэстрады, как посыпалась критика. В газете «Ленинградская правда» появилась статья некого музыковеда по фамилии Гершуни, в которой ансамбль «Дружба» обвинялся в антисоветизме и пропаганде буржуазной идеологии. Содержалась там и рекомендация «выстирать кабацкую певичку по самое декольте». Эта злополучная статья стала «отмашкой» для всех остальных недоброжелателей, словно кто-то махнул флажком, и все побежали. Нам сразу припомнили все: и то, что мы поем «буржуазный джаз», что мой акцент позорит советскую эстраду, а некоторые вообще утверждали, что я – явление временное: «Год-два попоет и уйдет». Жесткой критике подвергалось все: от моего внешнего вида до необычного тембра голоса, то, как я двигалась на сцене, какие песни пела, но самое ужасное было то, что, когда все эти тучи над нами сгустились, Броневицкий сразу обнаружил свою несостоятельность. Он был тверд и суров, когда командовал ансамблем и его солисткой, а когда надо было бороться за нас, он как-то сразу сник. И каково было мне, двадцатилетней девушке, для которой вся музыкальная карьера только начиналась? Как я должна была чувствовать себя в подобной ситуации?
