На другой день он вернулся в Вашингтон и дослушал именитых докладчиков, но ни минуты не задержался здесь сверх того, что требовала научная вежливость. Отныне Ферми стремительно продвигался к финишу в безмерно обострившейся гонке урановых экспериментов. «Какая прекрасная физика!» — говорил он теперь о делении урана с несвойственным его натуре пылом. И повторил эти слова, когда две чудовищные бомбы — одна из урана, другая из плутония — были готовы к отправке на Окинаву, стартовую площадку для бомбардировки Японских островов! В глазах этого блестящего теоретика и гениального экспериментатора уникальные достижения науки полностью заслонили возможность ужасных последствий их применения. А ведь именно от такой слепоты за двадцать три года до трагедии Хиросимы и Нагасаки настойчиво предостерегал великий русский гуманист и мыслитель В. И. Вернадский.
Энрико Ферми, будущий победитель в беге урановых экспериментов, лидером этого беспримерного состязания стал не сразу. Сначала вперед вырвался француз Фредерик Жолио — муж Ирен Кюри, которая открыла «лантаноподобный элемент» в продуктах облучения урана нейтронами и тем самым дала толчок новым исследованиям Гана и Штрассмана. Жолио оставался лидером больше года — до того дня, когда гитлеровские солдаты прошагали по бульварам Парижа. У него одновременно с Ферми — а возможно, и на несколько дней раньше — мелькнула мысль, так и не пришедшая в голову Фришу, экспериментально определившему энергию осколков: при делении тяжелых ядер должны появляться также вторичные нейтроны, излишние для средних элементов, и они неизбежно вызовут цепную реакцию уранового распада.
В страшной спешке Жолио вместе со своими помощниками Гансом Хальбаном и Львом Коварским ставит опыты и находит, что в каждом акте деления освобождается в среднем от трех до четырех вторичных нейтронов — более чем достаточно для цепной реакции. Известив об этом мир 7 апреля 1939 года в статье, отосланной в «Нейчур», трое ученых без промедления приступают к главному: реальному осуществлению цепной реакции. Но тут — загадочная осечка. Вторичные нейтроны при делении урана действительно выделяются. И, несомненно, бомбардируют соседние ядра. А те соответственно должны распадаться с выбросом новых нейтронов. Ничего похожего! Цепная реакция не разжигается!
Ферми с Лео Сцилардом в Колумбийском университете наблюдают аналогичную картину: ядра урана при бомбардировке нейтронами делятся, осколочные элементы разлетаются с огромной энергией, вторичных нейтронов излучается столько, что ядерный пожар, казалось бы, неизбежен, — но он так и не вспыхивает. На пожар нет и намека!
А что происходит в это время в лабораториях других стран?
В Германии Отто Ган и Фриц Штрассман стремятся определить, какие осколочные элементы появляются при делении урана, и решают эту задачу с блеском: ими точно идентифицировано больше десятка элементов среднего веса. О цепной реакции эти радиохимики пока не задумываются. Другие немецкие ядерщики еще присматриваются, ждут новых сообщений. Уже в первые месяцы урановой лихорадки выясняется, что Германия, раньше всех начавшая исследования деления урана, постепенно отстает от других стран, энергично подхвативших ее инициативу. В войну это отставание увеличилось — немецкая ядерная бомба так и не вышла из стадии расчетов и предположений.
Советский Союз был среди стран, сразу занявших передовые позиции в изучении ядерных процессов. Исследования проводились в Ленинграде и Харькове.
В Ленинграде научные группы, разрабатывающие ядерные проблемы сложились в Радиевом и Физико-техническом институтах.
Радиевый институт был организован еще в 1922 году по предложению В. И. Вернадского. Знаменитый геохимик и глубокий мыслитель, создавший институт, подобный прославленному Институту радия в Париже, но значительно более широкий по тематике, стал его первым и ректором и занимал этот пост шестнадцать лет. Лишь в 1938 году руководство институтом перешло к Виталию Григорьевичу Хлопину, ученику Вернадского.
В Радиевом институте с 1937 года действовал циклотрон — ускоритель заряженных частиц, без которого невозможно проникнуть в тайны ядра. Этот циклотрон, тогда единственный в Европе и самый крупный в мире — по мощности он значительно превосходил все пять американских ускорителей, — был построен по проекту замечательного физика Льва Владимировича Мысовского. Во Франции Фредерик Жолио лишь перед самой войной закончил монтаж циклотрона, сходного с ленинградским, но пустить его тогда не удалось. В Англии тоже только к началу войны Джеймс Чадвик, прославившийся открытием в 1932 году нейтрона, смонтировал первый циклотрон. Германия же вступила в войну, не имея ни одного ускорителя частиц, хотя строилось их шесть.