От дворца до острога полностью

Грансеньор – отнюдь не вельможа, как можно подумать, и не джентльмен. Это человек, держащий себя большим барином, копировавший джентльмена, но не являвшийся ни тем, ни другим. Это полувельможа. Грансеньор стал типичным явлением николаевской и позднейших эпох: не слишком родовитый выскочка, добравшийся, благодаря искательству перед высшими и беззастенчивости в средствах, до высоких чинов и не брезговавший побочными «доходами» от службы. С высшими он был льстив и подобострастен, с низшими груб, высокомерен и чванлив, подавая им для рукопожатия один или два пальца, смотря по чину, а прислугу просто не замечал. В конце XIX в. костромским губернатором был Шидловский – типичный бюрократ николаевской эпохи: «Имел он обыкновение рассматривать людей в зависимости от носимого ими чина. Руку подавал он далеко не всем чиновникам, приходящим к нему по делам службы. Пять пальцев подавались действительным статским советникам и соответственно генеральским чинам по военному ведомству. Статские советники получали только четыре пальца. Следующие чины в соответствии с табелью о рангах довольствовались тремя и двумя пальцами. Большинство же получало один палец, который надлежало с благоговением мгновение продержать, но ни в коем случае не тряхнуть». Когда его жене в связи с болезнью было предписано сдать мочу, на бутылках с ней были наклейки: «Утренняя моча ея превосходительства госпожи костромской губернаторши», аналогичная надпись с вечерней мочой (94; 421, 422).

В таком парвеню также безукоризненно было почти все – от прически до манер, но какая-нибудь мелочь все же выдавала ворону в павлиньих перьях: слишком дорогой камень в перстне, аляповатая оправа и т. п., что зависело уже не от искусства парикмахера, портного или сапожника, а от собственного вкуса. Раскрыв «Дворянское гнездо» И. С. Тургенева, читатель обнаружит там видного губернского чиновника Гедеоновского, в котором «все… дышало приличием и пристойностью, начиная с благообразного лица и гладко причесанных висков до сапогов без каблуков и без скрипу»; но тщательно свернутый клетчатый синий носовой платок выдает в нем парвеню. Грансеньором, несомненно, стал бы грибоедовский Молчалин. Однако же такого рода люди попадались и в среде подлинной знати: аристократическое происхождение и вельможество – далеко не синонимы. Е. П. Янькова через мужа сочлась родством с Долгорукими; вот ее впечатления от одного из них: «Дом Долгоруких был преогромный деревянный: большая зала, большая гостиная, за нею еще другая, тут на подмостках, покрытых ковром, на золоченом кресле сиживал у окна князь Михаил Иванович. В глупой своей гордости он считал, что делает великую честь, когда сойдет со своих подмостей и встретит на половине комнаты или проводит до двери: далее он никогда не ходил ни для кого… Лицом он был бы недурен, но напыщенный и надменный вид его производил самое неприятное чувство. По своему понятию он принял нас милостиво, но мне очень не понравилась его покровительственная и снисходительная приветливость. Княгиня Анна Николаевна была просто ласкова, безо всяких штук, княжны внимательны, а от князя так и разило его чуфарством.

Мне недолго пришлось посещать князя: с небольшим через год после моего замужества он умер, и тогда я могла бывать у доброй княгини без всякого неприятного чувства: к ней я могла ехать в гости, а к нему приходилось ехать на поклон» (148; 52–53). Впрочем, может быть, князь Михаил Иванович был просто… глупец.

Грансеньоры были равномерно распределены и в Петербурге, где, впрочем, для них было более широкое поле деятельности, и в Москве, и в провинции, будучи вхожи в светское общество, где подлинные вельможи и джентльмены их только терпели.

Разумеется, что эти типажи свойственны были и женской половине света. И вполне понятно, что ими весь свет не исчерпывался: это были только более яркие типы, выделявшиеся на, в общем-то, довольно бесцветном фоне.