На другом столе – альбомы с семейными фотографиями. На стенах – картины: Волга с пароходом, стадо коров и финское озеро Маковского, берег Черного моря Вельца. Обои красные с золотом… Как хороша ореховая мебель, покрытая красным штофом, когда с нее сняты чехлы! На окнах – тяжелые красные занавески, подобранные толстыми шнурами с огромными кистями. Перед окнами – тумбы с пальмами, да и вообще, на всех окнах цветы: тут и амариллисы, китайская роза, несколько фикусов, филодендроны и выросшие из семян кипарисы, цареградский стручок, лимон… По углам комнаты на тумбах – канделябры со стеклянными подвесками.
Почти все комнаты были проходные. Второй ряд комнат – против залы детская, против гостиной проходная. В ней несколько шкафов. За одним из них и занавеской – кровать бабы Саши, за другим – нянина кровать и сундук… Окон в комнате нет; световой фонарь в потолке.
У бабы Саши над кроватью – икона, а на полу – коврик. Нянино отделение веселее. Там стоят тумбочка и желтый сундук.
В детской комнате что-то пусто: моя кроватка с решеткой, стол, стулья, игрушки, цветы на окнах, тикают часы-ходики. За этими комнатами – еще ряд комнат; за детской – спальня, за проходной – столовая. В спальне – большая двухспальная кровать родителей, огромное зеркало, кресла, комод. На стене – висячий шкафчик, в нем у отца запас сигар. В углу – большой шкаф-иконник с иконами, перед ними всегда горит лампадка…
В углах всех других комнат висит тоже по иконе в рамке, со стеклом, но лампадок нет. В столовой – стол, стулья, буфет, раньше была лежанка с бутылями настоек на ней. Теперь ее нет, зато есть диван, над ним часы…
За спальней – уборная с водопроводом и в проходе – ванна, дальше – комната Мины… Комната веселая, обои белые с цветами, но проход в нее через детскую и через спальню.
За столовой – комната горничной Даши. Там у нее гладильная доска. Еще дальше – сени, кухня с русской печью и кухаркина комната» (197; 60–64).
Как и во всех социальных группах в прошлом, в мещанстве бросалась в глаза резкая материальная дифференциация. Одни прозябали в нищете в разваливающихся хибарках, другие могли позволить себе даже некоторую роскошь. Вот как описывал жилище мещанской верхушки Берви-Флеровский: «В сенях, по чистому ковру, вы подходите к двери, обитой клеенкой и блестящими медными гвоздями, в передней, оклеенной обоями, вы находите поразительную чистоту, в зале, которая имеет пять окон в один ряд, вы встречаете цветы, в изобилии мебель на пружинах, вещи дорогие, какие можно встретить только в купеческих домах… В каждой вещи вы видите, что хозяин не имел нужды гоняться за копейкой, но что он имел большую слабость к солидному. Сам он одет так, как одеваются все люди образованного общества, но он не поразит вас ни своим пробором, ни щегольским покроем своего платья, но в жене его вы тотчас заметите и наклонность и возможность одеваться роскошно. Любовь к солидности в этом слое мещан точно также велика, как любовь к эффектному в мещанах приказчиках, живущих на жалованье» (Цит. по: 26; 23).
Однако Берви-Флеровский описывает здесь не просто верхушку мещанства, но мещанство казанское. А Казань была очень богатым торгово-промышленным городом на Волге. А какой-нибудь Елец, Кромы, Царевококшайск, Вологда? При слабости купечества даже и старшие приказчики там не могли себе позволить ни роскоши, ни простого благосостояния. Даже торгующий мещанин, то есть самостоятельный предприниматель, был по большей части фигурой незначительной. Эко дело, торговля вразнос вареной грушей и грушевым «квасом»! Товар копеечный, а доходы – и того меньше. В 1901–1906 гг. из всех мещан, получивших торговые документы, свидетельство на ярмарочную торговлю получили 0,3 %, свидетельство 1-го разряда – 0,9 %, 2-го – 16 %, 3-го – 56 %, 4-го – 25,4 %. Из свидетельств на «личный промысел», позволявших занимать места приказчиков, торговых агентов и пр., документы 3-го разряда получили 0,1 %, 4-го – 1,6 %, 5-го – 28 %, 7-го – 70,3 % (26; 22–23). При этом необходимо подчеркнуть, что после Великих реформ 1860 – 70-х гг., почти уничтоживших сословные привилегии, ценность купеческих гильдейских свидетельств, ранее дававших эти привилегии, настолько понизилась, что множество отказываются продлевать эти свидетельства и платить гильдейские сборы, а переходят в мещанское сословие. Купеческое звание было лишь знаком престижа, а для жизни оно уже не было нужно.
