Мы стали звать Гришу. К нашему удивлению, тот повел себя странно: вместо того чтобы сразу откликнуться и подойти, сделал вид, что не слышит, нахлобучил чуть ли не по самые глаза шапку, поднял воротник бушлата и норовил смыться от всех в дальний угол забоя.
Думая, что вопрос Никишова может как-то изменить мою судьбу к лучшему, ребята чуть ли не силой извлекли Гришу из забоя и представили пред светлые очи начальства.
Никишов, вытаращив глаза, уставился на Гришу Маевского. Лицо его побагровело. Никто ничего не понимал.
- Вы?! - только и смог произнести.
Потом повернулся к свите, разыскал глазами Лебедева ("мою судьбу"), подозвал к себе и резко пошел прочь, на ходу о чем-то сердито выговаривая Николаю Ивановичу.
Все мы понимали, что произошло что-то неожиданное и неприятное, но что?.. Гриша на наши недоуменные взгляды не реагировал, молчал, явно подавленный чем-то. К вечеру стало ясно, что концерт не состоится. Маевский дал команду собираться. Он явно торопился уехать с "Пионера". Его тревога постепенно передалась и нам... И только когда все было погружено и наш ветеран медленно тронулся к воротам вахты, все вздохнули с облегчением. У вахты к автобусу подошел комендант лагеря с папкой в руке. Развернув папку, прочел:
- Маевский?
- Есть,- тихо отозвался Гриша.
- Инициалы?
- Григорий Михайлович.
- Год рождения?
- 1920-й.
- Статья?
- 58.14.
- Срок?
- 10 лет.
- С вещами.
Гриша молча взял свой узел и, ни с кем из нас не попрощавшись от растерянности, вышел из автобуса.
Комендант открыл ворота. Уже за вахтой автобус остановил Лебедев. Вошел... сел. Долго молчал, вглядываясь в каждого из нас... Ткнул в меня пальцем:
- Примешь бригаду. Куда едете?
- На Хиниканджу,- ответил я.
- Буду там через три дня. Обязательно найдешь меня. Поезжайте.- И вышел из автобуса.
Мы уехали.
Через три дня Лебедев появился в лагере на Хиникандже. Я подошел к нему.
- А, Жженов!.. Пойдем, поговорим.- Он вывел меня за вахту, выбрал место в сторонке на бревнах, мы сели... закурили.
- Что, интересно, да?
"Моя судьба", теперь уже не старший лейтенант, а капитан и уже не начальник одного лагеря, а начальник лагерей всего Тенькинского управления, рассказал мне следующее:
Москвич Гриша Маевский, заключив трудовой договор с заполярным театром, в 1940 году появился в Магадане. Работал в театре. Читал на радио. Руководил самодеятельностью. Словом, вел деятельную, энергичную жизнь, сулившую и в дальнейшем одни только радости... И вдруг война!..
Мировая война! Неизбежность, неотвратимость ее понимали, ждали, и все-таки... Как всякое несчастье, она свалилась неожиданно.
Первое время видимых изменений в его жизни не произошло. От войн Колыма откупалась золотом!
Место руководителя самодеятельности в Управлении вохры Дальстроя, полученное им с помощью друзей и генерала, за дочерью которого Гриша ухаживал, шло как бы в зачет армейской службы; создавало лишь иллюзию причастности к армии, практически никак не отражаясь на его жизни: он как работал в театре, так и продолжал работать. Но тревога и какой-то безотчетный страх, появившийся в последнее время, не покидали его.
Отгремел, отошел в прошлое тяжелый 1941-й, унесший на старте войны первые миллионы человеческих жизней.
На смену ему пришел тяжелый 1942-й. Он подверг людей, помимо всего, еще и испытанию на прочность, на характер.
Отношения "материка" с Дальстроем были пересмотрены. Сорок второй наложил на Колыму контрибуцию: потребовал не только золото, но и людей.
В порту бухты Ногаево формировались караваны под новобранцев...
Настал день, когда иллюзия причастности обернулась для Гриши жуткой реальностью - его призвали в действующую армию.
Лихорадочные усилия получить бронь или, на худой конец, отсрочку успеха не имели. Друзья были бессильны... Его охватила паника: что делать?.. Был только один человек, способный помочь - его власть на Колыме безгранична!.. Только бы он захотел принять его, выслушать... Гриша решил пробиться к начальнику Дальстроя. И пробился. Никишов его принял.
Гриша Маевский всячески убеждал Ивана Федоровича в своей незаменимости здесь, в Магадане. Уверял, что в Дальстрое принесет государству больше пользы, чем на фронте... Говорил, что много и с успехом работает в театре, что театр без него окажется в трудном положении, радиокомитет тоже... Не забыл упомянуть и самодеятельность вохры... и, наконец, в попытке окончательно разжалобить Никишова и склонить на свою сторону, встал перед ним на колени и со слезами в глазах поведал свои дела сердечные.
Он любит девушку - она любит его! У них скоро состоится свадьба. Они молоды, счастливы! Отъезд на фронт - конец их счастью! Он умолял Никишова понять их, не разрушать их союз, умолял пощадить его жизнь.
Тактически весь ход был задуман правильно. Он ошибся только в одном ошибся в самом Никишове.
Не угадал его характер. И проиграл. Проиграл позорно, с треском.
