Потом я попытал счастья с Ван Джессапом – характерным актером, у которого, казалось бы, каких только контактов нет. Но и у него таких контактов не оказалось. Потом я позвонил одному режиссеру с телевидения, с которым мы пару раз играли в джин; он сказал, что перезвонит. Потом – одной девчонке из сансетовской тусовки, которая задала мне несколько осторожных вопросов и тоже сказала, что перезвонит. Потом набрал родственницу в Помоне, которая нагло захихикала, а потом велела перезвонить.
Наконец, я позвонил Бофферу, писателю, певцу и дельцу, специализирующемуся на «личных потребностях». Разговор состоялся следующий:
– Мне нужен врач.
– Ну так сходи.
– Нет, чувак, мне для девчонки.
– Залетела?
– Ну ясное дело, балда. Я что тебе, Голубой Крест[37], что ли?
– Для Руни?
– Кончай прикалываться.
– А для кого тогда? Руни в курсе, что ты налево ходишь?
– Она не от меня залетела.
– Ага, рассказывай.
– Чувак, кончай, я серьезно. Не смешно уже. Это не моя девчонка, это не я ее обрюхатил, и ей нужно сделать аборт. Можешь помочь или нет?
– Думаю, да. Мне приходилось…
– Знать ничего про это не хочу. Все в курсе, что ты у нас чемпион по трахотлону. Короче, Боффер, мне нужен специалист. Ты уж окажи мне услугу. Девчонка – моя подруга.
– Ты ж понимаешь, что все, кому ты позвонишь, подумают, что это ты.
– Понимаю.
– С каких это пор ты увлекся благотворительностью?
– Недавно прихватило. Так как зовут доктора-то? Телефон есть?
– Я бы на твоем месте не благородничал. Такие вещи паршиво сказываются на репутации.
– Нет у меня никакой репутации. Давай уже имя!
Возникла пауза, как будто Боффер всерьез подумывал отказаться. Он в этом плане со странностями. Его логика лежит в туманной плоскости животных инстинктов и полна тонкостей, которые он сам не очень-то сознает; все его решения основаны на крысиной изворотливости, выработавшейся за годы пребывания в голливудском цирке.
– Ручка есть? Записывай: С. Хайме Квинтано. Номер…
Боффер повторил имя и номер дважды, но так тараторил, что я все равно не успел записать. Тогда он притормозил, и я записал всё как можно тщательнее.
– Спасибо, Боффер. С меня причитается.
Я передал листок Дженни, и она уставилась на него так, точно я из холерного барака его притащил.
– Тебе придется самой позвонить, – сказал я ей. – Я так понял, это хороший мужик, у него своя клиника, но бóльшую часть недели он работает в больнице Мигеля Алемана, это очень крупная больница там. Мой друг пару раз возил к нему девчонок и говорит, что там всё очень чисто, и врач он отличный. Стоит это дело триста долларов.
Дженни всё пялилась на листок.
– Вот номер, – с нажимом сказал я. Это было все равно, что со статуей говорить. – DU-53-72, это в Тихуане. Имя, я думаю, правильно записал. Дженни?
Сначала она задвигала плечами. Молча. Потом затряслась, как одержимая, опустила голову на грудь и зарыдала так, что макушка у нее подпрыгивала как пробка на бурных волнах. Начала, значит, понимать, что случилась с ней не любовь, а нечто гораздо более грубое, примитивное и разрушительное. Почувствовала себя использованной, оскорбленной и, в самом плохом смысле этого устаревшего слова – запятнанной.
Я подсел ближе и обнял ее, чего она даже не осознала. Долго сидел так, крепко прижимая ее к себе. Понемногу ее перестало трясти и она подняла голову. Моя рубашка спереди промокла насквозь.
– Какой код у Тихуаны? – высвободившись, тихо спросила Дженни.
– 903, – ответила Руни с другого конца комнаты. Я удивленно поглядел на нее. – Я туда тоже ездила. – Она погрустнела, и я понял, что никто никому не достается нетронутым. Все проходят свои огни и воды.
Дженни подняла трубку и начала набирать номер.
Ко вторнику мне подогнали еще шесть контактов. В Монтерей-Парке был один доктор, который, по слухам, брал от трех до пяти сотен, но его один раз запалили, и теперь он шифруется – позвонить ему нельзя, нужно лично ехать в это захолустье. Остальные пятеро обретались все в той же Тихуане. Двое из них – братья с собственной enfermería[38]; они брали всего полторы сотни, если сказать, что ты от Карлотты (Карлотта работала медсестрой в Лос-Анджелесе и любила свинг, как и братья). Еще про одного говорили, что после процедуры он оставляет пациентов в клинике на восемь часов – и думать нечего. Ночевка в Тихуане будет похуже самой операции. Был в этом городе и врач-американец, некий Освальд Тримейн младший. По словам человека, давшего мне его номер, Тримейн был известен как мясник, зато брал всего сто двадцать пять долларов.
В итоге мы решили, что Квинтано – самый надежный вариант: мне его порекомендовал еще один человек, и человек проверенный. Так что мы решили, что поедем в тот день, на который Дженни договорилась при первом звонке.
Подразумевалось, что повезем ее мы с Руни – страшно было даже представить, что сделали бы ее родители, если б узнали. Дженни не особо распространялась на эту тему, но, когда я намекнул, что, возможно, родители войдут в ее положение, она сказала: «Раньше отец меня не бил, но орать он здоров, и ремень у него имеется. А мать плакать будет».
