Ну и стоило ломать себе голову, составляя пазл на крышке, что бы открыть эту треклятую шкатулку? Ведь не ты же её закрывала. Ну, и чего ты добилась? Зелёного дыма и потери сознания? А пробуждение буде мучительным. А, кстати, где это ты очнулась?
Судьба изменчива, и меняется она обычно только к худшему.
— Да что ж ты творишь, окаянная?! — обернувшись, я с испугом посмотрела на Анатолия Ивановича, семенившего ко мне на своих коротеньких ножках. — Ишь что удумала, добро казенное портить!
Оторопь прошла мгновенно, вытесненная решимостью. Не обращая внимания на метавшего молнии старика, я с силой дернула на себя уродливую портьеру. Треск рвущейся ткани согрел мою душу, и, похоже, довел Анатолия Ивановича до инфаркта. Отбросив в сторону ненавистную ткань, я победно взглянула на директора.
— Ну все, теперь точно уволят… — проигнорировав горестный вздох начальника, я взобралась на шаткий табурет, с твердым намерением завершить начатый акт вандализма.
— Не стоит так драматизировать, ведь я из самых лучших побуждений…
— Из лучших побуждений, гляди-ка… — ворчал директор, подбирая с пола уже ни на что не годный материал. — И чем тебе занавески Марии-Антуанетты не угодили-то?
— Во-первых, не занавески, а портьеры, а во-вторых: если эта безвкусная тряпка принадлежала Марии-Антуанетте, тогда я являюсь балериной в третьем поколении! — категорично заявила я.
— Нет, ну вы посмотрите на нее! — сокрушено качал головой Анатолий Иванович. — Начальство сказало: «Занавески Марии-Антуанетты», значит, так оно и есть, и не тебе, пигалице, с ними спорить.
— Портьеры, — поправила я.
— Да чтоб тебя! — в сердцах выкрикнул директор, и, бросив грязно-зеленые «портьеры Марии-Антуанетты» на пол, направился к себе, активно при этом жестикулируя.
Я только фыркнула, освобождая добротный карниз черного дерева от клочков ткани. Отступив назад, я с удовлетворением взглянула на плоды своих стараний. Так-то лучше! Теперь, избавленные от уродливой тряпки, во всей красе были видны изумительные обои. «Фальшивый шелк» не принадлежал Марии-Антуанетте, но уж точно был изготовлен в эпоху ее правления.
Ума не приложу, и как эти проходимцы, гордо именуемые «начальством», пропустили такую жемчужину? Отыскав несколько небрежно смотанных рулонов в куче прочего хлама, присланного в наш музей в огромном ящике с надписью «Новое поступление», я едва не прослезилась от счастья. Подумать только — это была единственная вещь во всем «Зале XVIII века», которая к этому веку принадлежала. Темно-синий шелк кое-где осыпался, но реставрация не заняла много времени, благо материал этот в наше время не в дефиците. И вот, спустя неделю, я с умилением любовалась на стены, оклеенные этим чудом. А на следующий день случилось непредвиденное: в очередном ворохе непригодного старья Анатолий Иванович обнаружил пакет, надпись на котором гласила, что в нем лежат самые настоящие портьеры из опочивальни Марии-Антуанетты. Воспользовавшись моим отсутствием, коварный старикан приколотил карниз, на который и повесил потертую, выцветшую ткань.
Скандал разразился грандиозный: с пеной у рта директор музея доказывал мне, что «начальству виднее», я же в свою очередь твердо стояла на том, что шторы со штампом местного текстильного завода «Березка» никак не могут быть изготовлены в XVIII веке. К консенсусу мы так и не пришли, поэтому я решила взять ситуацию в свои руки, и избавиться от убогих «занавесок».
Теперь взирая на результат, я мысленно похвалила себя с победой, а затем отправилась на поиски Анатолия Ивановича: пришла пора мириться с начальством. Пройдя мимо «Египетского зала», в котором кроме мумии моего собственного производства содержался только макет плато Гиза, да плакат с поперечным разрезом пирамиды Хеопса, я направилась прямиком к кабинету директора. Толкнув давно не крашенную дверь, я прошествовала к неприметной двери, в самом дальнем углу комнаты. Именно там располагалась каморка, в которой Анатолий Иванович проводил большую часть своего свободного, да и, зачастую, рабочего, времени.
— Можно? — заискивающе пропела я, улыбаясь во все тридцать два зуба.
Старик, как я предполагала, обнаружился в кресле у небольшого окна. В руках его как всегда была книга, коих в этом помещение обосновалось невероятное количество: ими был забит средних размеров шифоньер, книги лежали на антресоли, ровные стопочки высились вдоль каждой стены от пола до самого потолка. Создавалось впечатление, что нахожусь я в подсобке огромного книжного магазина.
Анатолий Иванович даже не взглянул на меня, лишь упрямо насупил кустистые седые брови. Не смотря на свой склочный характер, директор был человеком отходчивым, прощая все мои выходки и капризы так же быстро, как брался за новую книгу. Вот и сейчас спустя пару минут молчания, он грозно взглянул на меня, но потом черты его морщинистого лица разгладились, и он обречено вздохнул.
