– Да это чемодан.
– Ой, а я думала, ты на гармони умеешь играть.
Раньше, если ты умеешь играть на гармони, гармонист – все девки твои. И все, они вокруг него крутятся. Потому что какая была музыка-то? По радио можно слушать через наушник. Такой приемник появился у деда. Отец, по-моему, этот приемник привез из Москвы, когда учился. Через наушники по такому приемнику можно всякую хрипотень какую-то услышать. А в деревенских избах никакой музыки, ничего не было, только частушки и гармошка.
А какой там патефон, какой граммофон? Это только у господ. Это некоторые пролетарские поэты и писатели окрашивались под крестьян, а у них и граммофон, и патефон, и там черт те чего. В деревне же у простых крестьян не было никаких патефонов, граммофонов. И если на гармошке кто играет – ох, как вокруг него девчонки поют, ребята пляшут очень весело. Да, вот мы приехали к бабушке. Я ее сильно разочаровал, что не научился играть на гармошке.
Тихо в деревне, особенно осенью. А кому после бомбежек шуметь? На работе никого нет. Тихо так, тишина такая. Это была уже другая деревня, чем та, которую деды вспоминают с церковью, садами и огородами. Церковь взорвали, глыбы от церкви куда-то отвезли, раскололи их там кувалдами, вроде очистили место, и осталась одна паперть. Это высокий цокольный этаж, на котором строилась сама церковь… типа фундамента, и паперть эта, основной вход в храм, осталась. Остальное все растащили, и кусты сирени поредели, а они уж такие были густые. Рядом кладбище было. На этом кладбище моя родная бабушка София похоронена.
Вот, стали мы в деревне жить. А в сентябре отец за нами приехал. В деревне было жить интересно. Как-то проснулся я среди ночи, мама моя и бабушка Маша смотрят в окно и говорят:
– Вот, вот, вот, смотри-ка, смотри. Опять свеча горит на паперти.
Я спросонья:
– Где горит? Покажите мне, где она там горит, эта свеча?
Они говорят:
– Да вона, вон, смотри, вот там вот так вот прямо и на паперти.
И, бабушка говорит, каждую неделю, в день, когда церковь взорвали в четверг или в пятницу появляется на паперти свеча. Видно, Господь ставит, что вот тут святое место все-таки было, храм Господень. Да, и вот это, я так, в общем-то, смотрел-смотрел – ну может, спросонья ничего и не разглядел. Но вроде показалось, там огоньки какие. Они потому что, появлялись, что рядом кладбище. Может быть и фосфоресцировало что-нибудь. Ведь перекапывали жители кости-то по десять раз, хоронили одну и ту же могилу. Потом приехал отец и забрал нас. А они уже вывезли оборудование в Энгельс.
Собрали мы все свои манатки, какие были, и даже мне какой-то мешок дали, чтоб я нес. Вещей-то никаких не было. Все оставили там, в Брянске. Вот иногда я говорил родителям:
– Вот, вы жили всю жизнь, ни черта у вас нет.
А где оно все возьмется-то откуда? Сейчас какую-нибудь купишь, пора бы выбросить, а она стоит до сих пор. А тогда все побросали и уехали. Война.
Приехали мы в начале в Ртищево. Остановились в частном доме. Хозяйка и открыла маме сюрприз. Отец был, как говорится, молодец. Он завел себе подругу, когда ехал во время эвакуации. Мужик он был красивый и веселый. Эта девица была помощница вроде секретаря. Я не знаю, какие отношения у них там были. Ну короче говоря, несмотря ни на какие-то отношения, она нам подарила одному дудку, а другому – барабан. А мама сказала:
– Не берите у нее никаких подарков. Отдайте ей назад, не нужны нам ее подарки.
А вот эта хозяйка, где мы останавливались, она говорит маме:
– Они тут как жили. Я думала, что они муж и жена.
Видно, эти отношения были не очень серьезные, раз отец приехал за нами и забрал нас из деревни.
Поселили нас на мясокомбинате в коммунальной квартире, дали нам угловую комнату. Зима наступила. Комната промерзала со всех сторон, угловые две стенки выходили на улицу. Холодище собачий. А зима наступила суровая, и был 1942 год.
Отец вначале нормально работал главным технологом, а мы, значит, это зиму прокувыркались, а потом отец в начале весны пришел и говорит маме:
– Ты знаешь, что? Я вот ходил в военкомат и бронь с себя снял. Потому что я такой молодой. (Значит, если с 1912-го года, в 1942-м году ему было 30 лет). – Я такой молодой, на меня все пальцем показывают – вот, и от армии отмазывается, вроде как не идет воевать. Я пошел в военкомат и снял с себя бронь. И мне тут же вручили повестку. Так что я вот ухожу в армию.
А мать говорит:
– А как же мы будем тут жить, и это и все?
А он говорит:
– Ну, это дело такое. Надо воевать, Родина зовет.
Собрался отец и уехал, мама поплакала, а что поделаешь? Перед отъездом отца маму устроили на работу в колбасный цех, она там замеряла температуру, следила за режимом изготовления копченых колбас и других. В общем, должность была, больше благотворительная, чтобы мы с голода не умерли.
