У бабушки на полке образа стояли в красном углу. Особенно мне нравилась икона Скорбящей Божьей Матери, она о всех нас скорбящая и плачущая, а мне было ее жалко. Перед иконами лампадка горела потихоньку, все время была зажжена в углу. Тихо бывает ночью, а лампадка горит, освещает, наполняет избу каким мирным чувством, все спят.
Летом ночи короткие, чем свет ни заря, все уже на ногах. Бабушка печку истопит. Мама принималась шить. Когда была девушкой, она училась на портную, вспомнила это дело и стала принимать заказы. Шила целыми днями, у нее ручная машинка была «Зингер». И она на этой машинке, машинка была наша кормилица, мама всех обшивала.
Председатель сельсовета – надо ехать ей на конференцию, она принесла ткань красивую, в цветах, и мама ей за ночь сварганила ей шикарное платье. Сшила, примерила – а председательница такая здоровенная баба, кровь с молоком – одела, ох, красавица какая получилась! Она принесла ей пуд муки – не деньгами, а мукой, 16 килограмм примерно, пудик муки.
Все-таки мы как-то этим делом поддерживались. Картошка была у бабушки. Еще и жили, по-моему, этим летом с нами бабушкины внуки, дети Степана Федоровича. Она их больше жалела, чем нас, потому что у нас отец был живой, а Степан Федорович на войне пропал без вести.
И вот она набирает в подполе картошку, какую грустную песню напевает, переходит на плач. «Ой, мои сиротки, мои милые», – их двое было, Тамара и Анатолий. А мама их, тетя Зина, в Рязани работала. И вот, плакала она, что потерялся ее сын.
А тут раз – и он объявился! Это уже было, наверное, в сорок третьем году. Объявился живой, а бабушке сообщили, что считать его погибшим. Дядя Степа, оказывается, был в партизанах. Их окружили где-то в районе Вязьмы. Вот они из этого котла разбежались кто куда, много побили, а остальные разбежались по лесам. И они в лес убежали, встретились там с партизанами и тоже стали партизанами, куда деваться-то? Это же в тылу врага. Произошло это еще до битвы под Москвой. На фронте дядю Степу контузило, стал плохо слышать и немножко прихрамывать. В армию его уже не брали.
Приехал он, мы довольные, все радостные, устроили праздник: он водки купил бутылку, курицу зарубили, и курицу, закуску приготовили: огурцы, лук, картошка, помидоры. Дядя Степа партийный был, у него даже какие-то награды были – партизан не награждали особенно, потому что не поймешь, с кем они воевали.
Как старый анекдот, выходит в деревню партизан из лесу и спрашивает:
– Бабка, а какие у вас в деревне, немцы или красные? – еще Красная Армия была.
А она говорит:
– Милок, да у нас война-то уж три года, как кончилась.
А он:
– Да что же мы до сих пор поезда-то под откос пущаем, когда уже и война кончилась?
Вот так они там воевали, поэтому партизан не награждали особенно, которые не были в крупных отрядах. Неизвестно, как они там, в тылу врага. Сражались, проявляли героизм, но к окруженцам власти относились подозрительно, устраивали проверку.
Дядя Степа прошел эту проверку и ему доверяли. Назначили его председателем сельсовета в соседний район, и он должен был уезжать со своей семьей в другую деревню.
Перед отъездом в подполе с бабкой делили картошку, сколько кому оставить, спорили и потом ругались. Вот бабушка иногда из подпола выскакивала, как чертик из табакерки с криком:
– Ой, ой, убивает меня, убивает!
– Что такое?
– Как же, он все забирает и мне ничего не оставляет.
В результате разделились они мирно, тихо, и дядя Степа с семьей уехал в другую деревню, а мы остались здесь дальше коротать.
Это лето прошло. Осенью колхоз на трудодни дал зерна, бабушка овец остригла. Шерсть в огромных мешках стояла, и рожь в мешках, рожь и просо за русской печкой.
Школе тоже был выделен участок земли, мы вместе с учителями его засеяли просом, скосил колхоз, потом мы его обмолотили, обрушили, и получилось пшено. В школе пшенную кашу варили и давали на большой перемене детям.
Осенью из колхозного огорода привезли целую телегу капусты. В колхозном огороде сторож был на вышке, но нас это не останавливало. Мы по-пластунски между грядками проползем, огурцов, помидорчиков нарвем – и к речке. Этот огород рядом с речкой, потому что старушки вручную поливали все, на коромыслах воду носили из речки – так и жили, работали, не хуже лошадей.
Привезли из колхоза воз соломы, сложили около дома. Колхоз дал по количеству трудодней, и даже Юра получил на трудодни кое-что. Он уже был как настоящий колхозник.
После первого урожая устраивали праздник. Проходил он очень весело с песнями и плясками под гармошку. Юра после такого праздника пришел очень веселый. Я говорю:
– А чего ты такой веселый-то? – а он, оказывается, на обеде водки хлебнул.
– Я же теперь колхозник.
Вот, думаю, какой. Ну смотри, хоть ты и колхозник, но от мамы получишь. Ему было тогда тринадцать лет.
