Я и сам уже знал, что и того и другого там в избытке, но все же оставалась надежда на улучшение погоды. Но еще трое суток нас валяло, как Ваньку — встаньку, ожидать в этих местах осенью штиль — дело неблагодарное. Вновь вышел из строя радист, да и другие нередко отказывались от приготовленной пищи, но шеф, курсируя между камбузом и туалетом, мужественно перенес второй в его жизни шторм, доказывая делом несгибаемый дух потомственных питерцев. Когда мы входили в устье Темзы, он поднялся на мостик с кофе и бутербродами на подносе, на его бледном лице не было ни грамма усталости. На чистейшем английском он поздоровался с лоцманом, и тот, подняв удивленно брови, принялся обсуждать с ним секреты приготовления бутербродов с икрой. Мне пришлось захлопнуть челюсть второму помощнику, хотя признаться честно, я и сам был немало удивлен. Их беседа с бутербродов плавно перешла на Шекспира, и наш Александр с пафосом прочел монолог "Би ор нот ту би", чем привел старика одновременно в бурный восторг и в замешательство. Когда повар ушел, он подошел к штурману и спросил тихо, чтобы я не слышал: — Кто это был?
Второй решил пошутить: — Это наш комиссар.
Лоцман решительно замотал головой: — Не может быть, секонд, я за свою жизнь не встречал ни одного комиссара, который бы знал на английском больше, чем "здравствуйте" или "сколько стоит".
Я сказал серьезно и с гордостью: — Это наш шеф-повар, он из Питера, а там все такие.
Лоцман затих, изредка негромко повторяя: — "Не может быть".
Когда я подписал ему квитанцию, он обернулся в дверях и сказал тихо: — Я понял, капитан, этот человек из "Кей Джи Би" (КГБ). — И добавил: — "Спай" (шпион).
Я посмеялся, а вот повару было не до смеха. Прибывшие офицеры иммиграционной полиции долго крутили паспорт повара, расспрашивая меня о месте его рождения и жительства, затем попросили пригласить шефа в каюту. Он пришел со свежими бутербродами и невинной детской улыбкой, которая повергла их в шок. На фото в паспорте он был хмурым и слегка испуганным, а перед ними стоял совсем мальчишка, заподозрить в котором шпиона было трудно. Поболтав с ним о погоде, спросив, был ли он ранее в Англии и откуда у него такое знание английского, они его отпустили, но во время выхода в город в составе его группы за ними неотступно следовали двое в штатском, которые свое присутствие и не скрывали. Авторитет шефа после этого достиг заоблачных высот, все норовили попасть вместе с ним в группу, владелец магазина колониальных товаров Коган подарил Александру небольшой портрет Черчилля и модный берет, а его жена — красивый передник с королевскими вензелями и Букингемским дворцом. Из-за этого передника Александр получит приставку "фаворит ее величества", которой будет награждаться на пирушках в портах с присутствием портовых леди.
Лондонские докеры разгружали, не торопясь, груз увозили на завод автомобилями, к тому же мы попали на Рождество, и стоянка затянулась на неделю. Стало ясно, что на Новый год, как я рассчитывал, мы в совпорт не попадаем. В нашем представлении рождественские праздники ассоциировались с Новым годом, со снегом и Дедом Морозом. английское Рождество разочаровало, мелкий дризл (нудная морось, не сравнимая ни с чем), мокрые Санта-Клаусы, толкотня в магазинах, где англичане потрошат залежавшийся товар еще шустрее, чем у нас на толкучках, пустынные улицы под вечер. Глядя на мокрый и притихший порт, вспоминаешь белый снег, нарядную елку, радостные хлопоты на кухне.
К елке мы приценились на Олдгейте, даже самая маленькая оказалась нам не по-карману. За пакгаузами срубили ночью бузину, присыпали ватой, поставили под нее Деда Мороза. Елочные украшения в коробке под диваном у комиссара оказались разбитыми в пыль, пришлось вырезать их и клеить из бумаги. До Нового года оставалось сутки. Утром тридцать первого декабря примчались докеры, сняли последний груз, а в обед явился лоцман, и мы выходим из шлюза, зная, что после недельного затишья ожидается шторм от северо-запада. Проходя Гринвич, получаем извещение о том, что шторм переходит в ураган. Лоцману рекомендуют завести нас в военно-морскую гавань Хридж, недалеко от устья, и в сумерках мы швартуемся в середине гавани к мощным палам, с удобными швартовыми пушками на разных высотах. Усиливающийся ветер плотно прижимает нас к кранцам, но волны в укрытой высоким молом гавани не поднимает. В полночь открываем шампанское и под едва слышимый по радио бой курантов встречаем 1967 год. Красиво убранная кают-компания, красивый и богатый стол, только посуда подкачала, в бесконечных штормах число тарелок уменьшилось до минимума, а алюминиевые я ставить запретил. Все одеты празднично — в белые рубашки, что придает празднеству необычную торжественность.
Мне положено говорить первый тост, от него отказываюсь, передаю старшему по возрасту Дмитрию Степановичу. Он волнуется и никак не может начать.
