— Хорошо, что не вызвали жен, — подумал я и увидел, как из-за стоящих вагонов грациозно ступая на тоненьких каблуках-гвоздиках, выплывают наши любимые почти в полном составе. Милиционеры растопырили руки, преграждая доступ на судно, жены, ничего не понимая, остановились. Скромно идущая позади пожилая женщина мгновенно преобразилась в мегеру и бросилась вперед, напирая грудью на защитников порядка.
— Это еще что за фокусы? — в голосе ее гремела сталь лязгающего гусеницами тяжелого танка. — Какой еще карантин? Наши мужья в море были, а не у девок на гулянке. Мужики, можно сказать, со дна морского явились, с того света, а вы нас к ним не пускаете. Зови начальника, да самого главного, и бегом!
— Во, моя дает, — восхищенно произнес Комраков, — супротив нее никто не устоит. Это только артподготовка, посмотришь, что еще будет, когда в атаку перейдет.
В атаку Дарья Семеновна пошла уже в отделении милиции порта, где вместе с карантинной службой сопротивлялись недолго и, поставив подпись под документом, что супруги несут полную ответственность и будут посажены в карантин в случае… жены оказались в наших объятиях. Стоит ли говорить, что без слез радости не обошлось. Всем им очень хотелось увидеть "радиста-садиста", того с трудом отыскали в румпельном. Его жалкий вид смягчил гнев, и он получил индульгенцию из рук Дарьи Семеновны в виде подарков жены — сигарет и ликера "Вана Таллин". Особенно этому радовался повар, который оказался предусмотрительнее всех, он не только приготовил праздничный обед, но и испек огромный торт и пирожные. Пришлось выставить на стол спиртное, тем более что у жены старпома оказался день рождения.
Результаты анализов пришли на другой день. Выгрузку начали под присмотром все той же милиции и многочисленных тальманов порта, но не в вагоны, как собирались, а на склады. Грузчики проявляли удивительную аккуратность, причина которой стала известна после того, как заведующая складом призналась, что им зачитали постановление Совмина и взяли подписку об ответственности. В телефонном разговоре с диспетчером пароходства я исчерпывающе обрисовал картину. Тот сообщил, что нам предстоит сделать еще два рейса в Роттердам, и просил поторопиться. Возвращаясь после разговора с пароходством, я у борта столкнулся вплотную с капитаном порта, с ним у меня были очень неплохие отношения.
— Послушай, капитан, хочу тебя предупредить, с этой мукой назревает большой скандал. У вас очень много россыпи в трюмах. Завскладом боится большой недостачи. Россыпь, даже если и соберут в мешки, она как груз принять не сможет, сертификат качества на нее не распространяется.
— Не волнуйтесь, — сказал я. — Спасибо за предупреждение, но число мешков должно сойтись, я потребовал три процента на повреждения, как указано в коносаменте. Думаю, что у нее еще останется запас на погрузку в вагоны.
Старик обрадовался, но при расставании произнес загадочно: — Раз так — смотри, но в данном конкретном случае запас не есть "вэри гуд".
Я не придал значения его словам, но, оказалось, напрасно. Когда последние мешки вышли из трюма, грузчики в своих белоснежных чунях ходили в муке по-колено. Завскладом подбила итоги — все сходилось до последнего мешка. Куда делись три процента — у портовиков, как всегда, секрет фирмы. Пока ожидали зачистку трюмов, отправили в Ригу вечерним поездом жен, планируя отход к утру, а когда вернулись, узнали, что с зачисткой проблема.
Забрали меня без особых разъяснений в пять часов утра, не дав почистить зубы и выпить стакан чая. Как только привезли в отдел ОБХС, за меня взялся молодой, почти моих лет, с новенькими погонами капитан-осетин.
— Признавайтесь, капитан, откуда у вас в трюмах столько муки? — любуясь на себя в зеркало и расчесывая щеточкой усы, произнес он ледяным голосом.
Варьировать диапазоном голоса я умел не хуже и ответил, добавив сарказма: — Для того, чтобы задать этот вопрос, меня незачем было вести сюда. Даже ежику понятно, что это россыпь из поврежденных мешков.
Рука со щеточкой слегка дрогнула, он медленно повернулся и взглянул, как старый чекист в кино на белогвардейца.
— Что понятно ежику, меня не интересует, я спрашиваю, откуда мука?
— Я же ответил — россыпь.
Он явно играл: как в театре, поставил ногу на стул, положил руку на колено и подпер подбородок. Левой рукой развернул и пододвинул ко мне бумагу с карандашом.
— Пишите.
— Что я должен писать?
— Ежику понятно, признание.
Страха в этот момент не было, мне даже стало интересно, что произойдет дальше. Играть, так играть. Я взял карандаш, покрутил его и аккуратно положил на бумагу.
— Карандашом писать не буду, давайте ручку.
— Что так? Капризничать изволите? — Он снял ногу со стула и зашел за спину.
— Карандаш, легко стереть, — сказал я, — к тому же таким плохо заточенным карандашом судоводители не пользуются.
Он медленно вернулся за стол, вынул из ящика шариковую ручку и положил перед собой.
— Вы, капитан, что — очень умный? — Голос был полон ехидства.
