— Боялась? — Он почему-то понизил голос, словно не хотел, чтобы кто-то услышал его.
Она не скрыла от него правды:
— Да, боялась. Тебя боялась видеть.
— Я так и думал.
— Как Теличкин? — спросила Серафима Сергеевна.
Лицо комбата оживилось:
— Потолстел, глаза заплыли. А голос все тот же, командирский.
Капитан Теличкин славился на весь седьмой отдел своим голосом:
«Вы проиграли войну! Ваш преступный фюрер бросает в бой все новые войска, уже взялся за детей и за стариков, но ничего у него не получится, он обречен на поражение, и чем скорее он сдохнет вместе со своей преступной кликой, тем лучше для каждого из вас, тем благотворней для ваших жен и детей, помните об этом, солдаты!»
Теличкин никогда не повторялся. Всегда варьировал свои обращения к солдатам противника. К тому же его произношение играло не последнюю роль, в детстве он жил с родителями в Германии, учился в немецкой школе и сумел потому изучить язык во всех его тонкостях.
— Что он делает? — спросила Серафима Сергеевна.
— В последний раз, когда я его видел, он сказал, что работает в Рязани, на заводе, в многотиражке. Кроме того, регулярно выступает по заводскому радио.
— Это по нем, — одобрила Серафима Сергеевна.
— Он о тебе спрашивал, — сказал комбат.
— Что же ты ему сказал?
— Правду, ничего, кроме правды, давно тебя не видел, ничего о тебе не знаю, ведать не ведаю…
Ей послышался упрек в этих его словах, она взглянула на него, он смотрел в сторону. Несколько шагов они прошли молча.
— Теперь, пожалуй, повернем обратно? — спросил он.
— Пожалуй, — ответила она.
Он взял ее под руку.
— Не поскользнись ненароком.
— Хорошо, буду стараться, — ответила она.
Когда-то, когда она должна была переводить очередной допрос, он произнес эти же самые слова:
«Не поскользнись сегодня ненароком… — И пояснил: — Наши сумели раздобыть „языка“, такой еще ни разу не попадался».
«Чем же он славится?» — спросила Сима.
«Прежде всего, это доктор знаешь откуда? Из Бухенвальда. Не поладил с очередным каким-то штандартенфюрером, и его отправили на Восточный фронт. Я с ним поговорил немного, сразу понял: сутяга, дока, знает все юридические тонкости, может нарочно завести, закрутить, так что будь повнимательней».
«Это ты скажи майору Петрицкому», — сказала Сима.
Майор Петрицкий, красивый, молодцеватый, но, как считала Сима, не самый умный из всех майоров мира, проводил допрос.
Перед ним сидел упитанный, чисто выбритый, даже как-то франтовато выглядевший немец. Увидев Симу, немец галантно встал, поклонился, в темных, хорошо расчесанных волосах блеснул ровной ниточкой пробор.
«Ну и ну, — мысленно подивилась Сима. — Словно на светском приеме».
Сухо кивнула ему, села за стол рядом с майором Петрицким, раскрыла тетрадь.
— Стало быть, начнем, — сказал Петрицкий.
Доктор из Бухенвальда, безусловно, был личностью примечательной. Комбат был прав: доктор и в самом деле оказался докой не из последних. То и дело переспрашивал майора Петрицкого, каждый его вопрос долго, придирчиво обдумывал, отвечал не сразу, словно бы нехотя.
Сима видела: Петрицкий с трудом сдерживает себя, да и ей самой хотелось захлопнуть тетрадь, прекратить допрос, вызвать конвойных, чтобы увели пленного. Но — нельзя, нельзя…
— Значит, вы говорите, ваша часть дислоцировалась недавно? — спросил Петрицкий. — Когда именно? Назовите точное число!
— Точное число? — переспросил доктор. — А зачем вам точное число?
— Попрошу без лишних вопросов, отвечайте по существу, — приказал Петрицкий.
— Точное число… — вновь повторил доктор, сделал вид, что задумался, никак не может вспомнить. — Право же, не скажу…
— Он издевается над нами, — не выдержав, шепнула Сима Петрицкому.
Петрицкий молча кивнул головой. Она перехватила взгляд пленного: показалось ей или нет, в его глазах что-то блеснуло.
«Неужели он понимает по-русски?» — подумала она.
Вновь глянула на него, его глаза притворно улыбнулись ей.
«Да нет, это просто почудилось…»
Петрицкий стал расспрашивать доктора о его работе в Бухенвальде.
— Вы делали опыты над заключенными? Расскажите подробнее…
— Подробнее? — переспросил доктор.
— Да, подробнее, — ответил Петрицкий. Он все еще не терял терпения.
Странное дело: неизвестно, что случилось, но в докторе вдруг произошла удивительная перемена. Внезапно он разговорился, стал многоречиво, с различными деталями, рассказывать о том, что он делал в Бухенвальде. Рассказ его лился почти непрерывно, Сима едва успевала переводить. А он чувствовал себя, как ей думалось, словно рыба в воде. Глаза его смотрели безмятежно, почти весело. С языка слетали фамилии заключенных, названия лекарств, количество ампул с всевозможными медикаментами, которые он сам и его помощники впрыскивали заключенным.
Сима старалась как можно более точно переводить, а сама думала, не могла не думать:
«Как же так можно? Будто рассказывает про увеселительную прогулку по Майну, про пикник на лоне природы!..»
Уже после окончания допроса, когда, Сима знала, пленного вот-вот должны были увести, она не выдержала, сказала:
— Мне бы хотелось понять вас, очень хотелось бы, но, наверно, никогда не пойму.
