— А он про Варю спрашивал, — до Настеньки словно бы не дошло то, что сказала Вероника. — Как, говорит, Варюха, ходит ли по-прежнему в походы или окончательно скисла на пенсии?
Вероника только молча глянула на нее. Настеньку остановить — легче поезд на пути задержать…
— Виктория его померла, помнишь, которая к нам ходила, играла ему, говорит, в одночасье скончалась.
— Вот как? — сказала Вероника. — Я ее в прошлом году в Доме актера как-то встретила…
— Была бы она живая, он бы к ней пошел, — задумчиво промолвила Настенька. — Она его знаешь как ценила? Бывало, мне скажет: «Берегите его, он талант…»
— Кто же спорит, — сказала Вероника. — Конечно, он был талант…
Настенька взяла со стола сковородку, начала мыть ее мочалкой под краном. Потом выдвинула ящик кухонного стола, вынула что-то, завернутое в газету, протянула Веронике:
— Возьми, это тебе.
— Что это? — спросила Вероника.
Настенька пожала узенькими плечами:
— Почем мне знать, Арнольд дал, говорит, отдай ей утром, сейчас не следует ее беспокоить, отдашь завтра, когда встанет…
Вероника развернула газету, увидела — небольшая пластинка, без каких-либо опознавательных знаков, ни фирмы, ни фамилии исполнителя.
Догадалась — говорящее письмо.
— Стало быть, это он сам наговорил? — спросила Настенька.
— Сейчас узнаем, — ответила Вероника.
Пошла в столовую, включила проигрыватель, стоявший на книжной полке, приготовилась слушать. И вот незнакомый, хриплый и все-таки его, Арнольда, голос:
«Вероника, дорогая, я предвидел все наперед, потому и говорю тебе теперь: я знал, все кончится именно так, как кончилось, ты не захочешь меня принять, что ж, по-своему ты права, я и сам знаю, виноват перед тобой, и еще потому ты права, что мне уже не исправиться. Как бы я ни старался, все равно ничего у меня не выйдет. Но ты не можешь запретить мне любить тебя. Теперь, когда, в сущности, жизнь уже прошла, я понял одно — всегда любил и буду любить до конца только тебя одну. И еще понимаю: я виноват во всем, что случилось, один я, своими руками разрушил нашу жизнь, не подумал ни о будущем, ни о своем таланте, который ты так ценила, ни о чем…»
Вероника чувствовала: Настенька рядом, за спиной. Так и есть, стоит пригорюнилась, щека на ладони.
— Ну, что скажешь? — обернулась к ней Вероника. — Как видишь, я с ним не сговаривалась, он сам себя винит во всем, не меня, а только себя самого.
Настенька не успела ответить, потому что в эту минуту послышался гитарный перебор, негромко, печально зазвучала гитара, и голос, уже надорванный, но все еще пленительный, богатый оттенками, тихо, умоляюще начал:
Уймитесь, волнения страсти,
Засни, безнадежное сердце,
Я плачу, я стражду,
Душа истомилась в разлуке…
Настенька всхлипнула, Вероника обернулась, строго сдвинула брови, а голос между тем, продолжал:
Минует печальное время,
Мы снова обнимем друг друга,
И страстно, и жарко
С устами сольются уста…
Настенька, не пытаясь уже сдерживаться, плакала, закрыв лицо руками. Вероника с силой рванула провод проигрывателя.
— Хватит! Перестань реветь, Настенька…
— Я не реву, — сказала Настенька, прерывисто вздохнула. — Я вспоминаю…
— Что же ты вспоминаешь? Молодость свою невозвратную?
Настенька словно бы не захотела понять насмешки Вероники.
— Зачем о молодости вспоминать, я о нем, об Арнольде, вспоминаю, он вчерашний вечер, уже поздно было, двенадцатый час, стукнул ко мне в дверь, я еще спать не ложилась, говорит, до свидания, Настенька, всего вам хорошего, самого наилучшего…
— А ты уже купилась сразу, — заметила Вероника насмешливо. — Тебе много не надо, уже готовенькая…
— Да, попрощался со мною, — продолжала Настенька, не слушая Веронику, словно бы спокойно, но Вероника, хорошо ее знавшая, понимала, чего стоит Настеньке это спокойствие. — Потом дверь закрыл, сумочку свою через плечо и пальтишко застегнул до самого верха, а пальтишко-то много-много, ежели полкилограмма весит…
— Ну и что с того? — спросила Вероника. — Пусть даже не полкило, а всего лишь триста граммов, что с того?
Улыбнулась, хотя улыбаться было ей, как говорится, вовсе не с руки, но Настенька не ответила на ее улыбку, как не видела.
— Я у окошка стала, гляжу: он идет по нашему переулку, кругом темно, только фонарь возле булочной светит, ищу его глазами, а он один во всем переулке, сумочку свою с одного плеча на другое перевесил, а что у него там, в сумочке этой? Небось подштанники латаные да носки вигоневые, судя по весу, ну, может, сигареты какие…
— Ты ему с собой ничего не дала? — спросила Вероника.
И опять Настенька как не слышала того, что сказала Вероника, продолжала свое:
— Дошел он до угла, ни разу не обернулся, потому как знал, никто ему из окошка вслед не глядит, никомушеньки он не нужный, на всем белом свете никому, ни одному-единому человеку.
— А кто виноват? — спросила Вероника. — Кто, скажи?
Настенька словно опомнилась, глянула на нее, но ничего не сказала.
— Ты как хочешь, — жестко проговорила Вероника, — чем больше тебя слушаю, тем больше понимаю — я была права, иначе и не следовало поступить!
