А вот он, Вершилов, не испытывает к нему ненависти. Разумеется, Вареников неприятен ему, они оба разительно отличаются друг от друга. Как сказала однажды Зоя Ярославна: «Вы оба полная противоположность друг другу и в плохом, и в хорошем. Впрочем, — поправила она себя, — у Вареникова нет ничего хорошего. Решительно, сколько бы ни искать, никогда ничего не найдешь!»
Помнится, он, Вершилов, тогда вступился за Вареникова. Спросил:
«Так уж и в самом деле: ничего хорошего?»
«Ничего, — отрезала Зоя Ярославна. — Ни на вот столечко!»
— Думаешь, я не знаю о том, что я здесь у вас не прижился? — Вареников словно бы сумел неведомо откуда разгадать мысли Вершилова. — Все знаю, не беспокойся, все понимаю и на ус мотаю…
Зазвонил телефон. Секретарь главврача пригласила Вершилова на совещание, на завтра в десять утра.
— Хорошо, — коротко ответил Вершилов и положил трубку.
Вареников встал, медленно постучал косточками пальцев по столу.
— Стало быть, подавать заявление? По собственному желанию?
— Да, — ответил Вершилов, впервые за все это время взглянув на Вареникова. — Желательно не позднее завтрашнего дня.
— Подам сегодня, — сказал Вареников, шагнул к дверям, но тут же круто повернулся: — А от своих слов не отказываюсь, ни от одного слова, так и знай!
— А мне что? — Вершилов пожал плечами, лицо его выражало полное, Вареников понял, абсолютно непритворное равнодушие.
Детское живет до старости, внезапно Вареникову стало на минуту обидно: неужели он так мало значил для Вершилова, что тот безразлично отнесся к его словам? Неужели ему все равно, что старый товарищ детства ненавидит его? Хоть бы спросил, в конце концов, за что такая ненависть?
Вершилов откинулся на стуле, пальцы его машинально чертили фломастером по листу бумаги. Вареников вдруг осознал: нет, он его ни о чем не спросит, ему просто-напросто неинтересно, почему его ненавидят. Должно быть, выслушал его и решил про себя:
«Ну и пусть, мне-то что…»
Вареников повернулся, на этот раз не обернувшись, резко захлопнул за собой дверь.
Почти тут же вслед за ним в кабинет вошла Зоя Ярославна.
— Что, все уяснил или еще сомневается? — спросила, усевшись в кресло, на котором только что сидел Вареников.
— Я сказал, чтобы он подал заявление.
— Вы — известный либерал. — Зоя Ярославна чиркнула спичкой, закурила, глубоко затянулась.
— Либерал? — переспросил Вершилов. — Ну, а что бы вы сделали на моем месте?
— Я бы собрала еще какой-то дополнительный материал на него и потом обрушила все собранное на его грешное чело. Уверена, у него грехов, словно клопов в старом диване, не оберешься!
— А вы кровожадина, — сказал Вершилов. — Так когда-то говорила моя младшая, когда я или мать чего-то не давали ей. Кровожадина, мокрая говядина! Можете себе представить, к тому же еще говядина, да еще почему-то мокрая!
— Вы мне, пожалуйста, зубы не заговаривайте. — Зоя Ярославна с силой надавила сигаретой о дно пепельницы, стоявшей на столе перед нею. — Я человек прямой, даже грубый и всегда предпочитаю говорить в лицо все то, что думаю. Так вот, повторяю: вы — либерал! И сейчас поясню, почему я так называю вас. Вы даете возможность плохому, явно порочному человеку избегнуть заслуженного наказания.
— Может быть, вам неизвестно, что дело о нем будет выделено в суде особо? — сказал Вершилов. — Во всяком случае, следователь не сомневается в этом.
— Ну и что с того? — Зоя Ярославна вынула из пачки новую сигарету, снова чиркнула спичкой, закуривая. — Ну и что с того? Выделено не выделено, для него один черт, он из любой передряги выкрутится и целехонек останется, да еще нас с вами обгонит, куда нам до него. Вот увидите, опять куда-нибудь пристроится, да не в шарашкину контору какую-нибудь, а в самое что ни на есть престижное заведение, в институт какой-нибудь первой категории, в закрытую клинику, еще куда-нибудь…
— А вам что, никак завидно?
— Завидно, — откровенно призналась Зоя Ярославна. — Как же не завидовать? Тут стараешься, из собственной шкуры, можно сказать, вылезаешь, по ночам, верите, подолгу не спишь, все думаешь: как-то они там, больные наши бесценные, может быть, я что-то не то и не так сделала, может быть, ничего-то я не знаю, ничего не понимаю, а у него все ясно, безоблачно совершенно, он никогда не сомневается, ни о чем не беспокоится, ни за кого душой не болеет…
— Вот это верно, — согласился Вершилов. — Он никогда ни за кого душой не болеет, кроме себя, любимого, навеки родного…
— Вот-вот, наконец-то, очень рада, что и вы докумекали…
— Да вы что, вправду меня ангелом небесным считаете? — почти рассердился Вершилов. — Ошибаетесь, голубушка! Если меня разозлить, я до того могу раскочегариться…
Зоя Ярославна снисходительно махнула рукой:
— Будет вам, будто бы мы всего лишь два дня как знакомы! Будто бы я вас не знаю…
— Знаете? Тем лучше для вас, значит, больше информации, больше просвещения…
Зоя Ярославна рассеянно слушала Вершилова, глядя в окно за его спиной.
