— Не выпишем, — твердо заметил Вершилов. — С такой температурой ни под какую расписку ни за что не дам разрешения.
— Правильно, — поддержала Зоя Ярославна. — Пусть внук женится без него, авось как-нибудь выдержит его отсутствие!
Алевтина не сдержалась, прыснула в ладошку, но тут же, смутившись, опустила глаза, притворно строго нахмурилась.
— Еще вот что, — вставил доктор Самсонов. — Виктор Сергеевич, я опять напоминаю о бактерицидных лампах. Главврач уже тысячу раз обещал обеспечить наши палаты бактерицидными лампами, а воз и ныне там, пока что не светит ни одна лампочка!
— Зато в гематологическом уже в семи палатах установили бактерицидки, — вставила Вика, — сама видела…
— Вот как?
Вершилов записал размашистым почерком в раскрытую перед ним на столе тетрадь: «Не забыть поговорить о бактерицидных лампах». Подчеркнул красным карандашом. На миг задумался. Пиши не пиши, чем хочешь подчеркивай, а почему-то медлят установить в их отделении эти самые лампы. Сколько раз уже заводил разговор о них с главврачом, и всегда один и тот же ответ: «Да, да, непременно, все будет сделано».
Он обернулся к Вике:
— Вы что, своими глазами видели эти лампы в гематологии?
— Вот как вас вижу.
Он еще раз подчеркнул свою запись красным карандашом. Сегодня же поговорить с главврачом, на этот раз самым что ни на есть серьезным образом, подождет пару дней, если опять не будет ламп в отделении, пойдет в министерство, на прием к замминистра. Больше ничего другого не остается…
Между тем Клавдия Петровна стала перечислять, какие кому были проведены процедуры, к кому ночью вызывали дежурного врача…
— Вот еще что, — вмешалась Зоя Ярославна. — Не забудьте сказать о Долматовой.
— Да, да, — подхватила Клавдия Петровна. — Сейчас скажу: сильно повысилась температура, кашель, тяжелое дыхание, Зоя Ярославна подозревает пневмонию…
— Боюсь, что да, — кивнула Зоя Ярославна. — Сейчас получу анализ крови — и тогда решится все. Но полагаю, не ошиблась…
Вика шепнула Соне:
— Ее дружочек сам не свой, не отходит от нее.
— Ко мне тоже несколько раз подходил, спрашивал: не созвать ли консилиум? Я говорю, это вы с доктором посоветуйтесь, — сказала Соня. — А он не слушает меня, одно талдычит: консилиум, чтобы самых знаменитых врачей к ней вызвать, какие только есть в Москве!
Вика усмехнулась, как показалось Соне, деланно:
— Любовь, ей, как говорится, все возрасты…
Соне почудилось, Викин голос звучит необычно грустно, глянула на нее, Вика весело улыбнулась ей, сощурив умело подмазанные глаза.
«Показалось, вовсе она не грустная», — успокоенно подумала Соня.
Пятиминутка закончилась, и Вершилов сразу же пошел навестить Елизавету Карповну Мотылькову.
— Обход через час, — бросил на ходу Зое Ярославне. — А сейчас я пойду к Елизавете Карповне, еще вчера хотел навестить ее, да не вышло, вызвали в горздрав.
Елизавета Карповна встретила Вершилова в дверях, увидела его, улыбнулась:
— Виктор Сергеевич, а я гулять собираюсь…
— И я с вами, — сказал он.
Вместе с нею вышел в коридор. Она медленно шагнула вперед, внезапно качнулась. Он успел подхватить ее.
— Что? Голова кружится?
— Нет, — она пыталась улыбнуться. — Нет, что вы, все в порядке.
Постояла немного рядом с ним.
— Идемте дальше…
Он медленно шагал рядом с нею, стараясь шагать в ногу, не забегать вперед. Взял ее под руку, она сказала:
— Что вы, не надо! Я сама могу идти…
Какая это была тоненькая, изглоданная болезнью рука, поистине кожа до кости, ничего больше. Но глаза смотрели весело, сухие губы улыбались. Она шла сама, своими ногами, то и дело взглядывая на него, как бы приглашая полюбоваться ею, и время от времени повторяла:
— А я не устала! Ни капельки! Ни на вот столечко…
«Все мы, если копнуть поглубже, дети, — думал Вершилов, вернувшись в свой кабинет. — Все какие есть. Даже старые, умудренные долгой жизнью, сумевшие набраться житейского опыта, все одно дети…»
Ему представилась робкая, особенно неожиданная улыбка на худом, обтянутом лице Елизаветы Карповны, ее просветленные глаза, худенькая рука, доверчиво лежавшая в его руке…
Она вдруг поверила в свое выздоровление, да чего там она, он, доктор Вершилов, перевидавший стольких больных на своем веку, стольких лечивший, порой даже успешно, он тоже вроде бы поверил в то, что она выздоровеет. Почти поверил…
Обеими ладонями он прикрыл глаза. Долго сидел вот так вот за столом, не отнимая рук от лица. Что за тяжкая у него должность — лечить людей! А если вылечить невозможно? Если, сколько бы ни пытался, все равно понимаешь, ничего не получится, не победить хворобу, как ни старайся, что тогда?
Покойная няня Кира говорила когда-то: «Самая что ни на есть злая должность у докторов»…
И в самом деле: злая, беспощадная, прежде всего для самих врачей, ибо они-то знают свои возможности, понимают, когда могут сделать все, когда ничего не могут сделать. А больные верят им, верят, ну и что с того?
