Порой на улице ей казалось, он идет ей навстречу, и она никак не могла понять до конца: то ли стремится увидеть его, то ли хочет убежать от него куда-то? Но человек подходил ближе, она убеждалась, это вовсе не Вася, чувство досады и в то же время какого-то облегчения охватывало ее, совсем как тогда, в Гатчине, когда она, приехав, не застала его.
Так им и не суждено было больше встретиться. Наверно, он продолжал жить в Гатчине со своей женой и с детьми, а может быть, переехал куда-нибудь, у нее тоже была семья, их пути, как поется в песне, разошлись, словно корабли в море.
Но что она могла поделать с собой? Как победить самое себя?
Она не сумела привыкнуть к своему мужу, примириться с жизнью, которая казалась вроде бы устойчивой, раз и навсегда сложившейся.
Дочка уже училась на втором курсе театрального училища, когда Серафима Сергеевна и ее муж разошлись. Разошлись мирно, без единой ссоры, впрочем, с ее мужем трудно было бы ссориться, еще никому никогда не удалось вывести его из себя, повздорить с ним хотя бы немного.
Он переехал от них, но продолжал регулярно, раз в неделю, навещать дочь. И когда дочь выступала в учебных спектаклях, Серафима Сергеевна сидела рядом с мужем в зале, смотрела на Васю, одетую в длинное платье со шлейфом (обычно играли какую-нибудь классику, или Лопе де Вега, иль пьесу Шекспира), потом переглядывалась с мужем, и он тихо пожимал ее руку. Но уже не пытался наладить жизнь, не предлагал сойтись с ним снова, хотя дочь не раз говорила:
— Чего вы дурите, родители? И ты одна, и папа мыкается в одиночестве. Зачем это все? Кому это нужно?
Серафима Сергеевна отвечала:
— Так получилось, Вася.
С дочкой она была неизменно терпелива, не возражала ей, не пыталась с ней спорить.
В конце концов дочь отстала от нее:
— Каждый сходит с ума по-своему, видно, тебя не переделать.
— Поздно меня переделывать, — с кроткой твердостью отвечала мать.
…— Что делает твоя дочь? — спросил комбат.
— Она артистка, — ответила Серафима Сергеевна. — Нет, нет, — она предвосхитила следующий вопрос. — Совсем неизвестная, на самых маленьких ролях.
— В каком театре?
Она назвала театр, хорошо известный и любимый москвичами.
— Быть артисткой такого театра — большая честь, — сказал он.
Она повторила:
— Вася никому не известна, вряд ли тебе приходилось слышать о ней.
— Как ее фамилия?
— Костомарова.
— В самом деле, не слышал, — признался он.
После окончания училища Васю приняли в этот театр, славный своими традициями. Ее учитель, один из режиссеров театра, постарался взять Васю к себе.
С самого начала было ясно: есть бесспорная, так называемая сценическая внешность, превосходные данные, и больше ничего.
Она не умела двигаться, не владела своим голосом, на сцене держалась как деревянная. Главный режиссер театра — знаменитый старик, из породы тех долго не блекнущих стариков, которыми был славен театр, увидев ее на сцене, закрыл лицо обеими руками.
— Боже мой, да что же это такое?
Однако ей хотели было поручить главную роль в новом спектакле, внешне она подходила по всем статьям, но после нескольких репетиций режиссер, изрядно побившись с нею, изрек утомленно:
— Вряд ли что-нибудь у нас получится…
Вася плакала, обвиняла всех в интригах, в дьявольских кознях.
— Мне просто завидуют всякие бездари и уроды…
Серафима Сергеевна страдала за нее, а отец, несмотря на свою любовь, говорил:
— Поверь, девочка, пока не поздно, надо менять профессию.
— Ни за что! — кричала Вася. — Я еще докажу вам всем, чего я стою!
Она вышла замуж за известного кинорежиссера, он снял ее в своей картине. Пока шли съемки, Вася, усталая, но счастливая, уверяла мать:
— Вот увидишь меня на экране — ахнешь!
Фильм успеха не имел. Было несколько рецензий, утверждавших в один голос: главная героиня не сумела справиться с ролью.
Вася плакала исступленно.
— Это только лишь происки врагов, ничего другого…
Ее муж, кинорежиссер, вначале сочувствовал ей, потом стал все более отдаляться от нее. В конце концов они разошлись. И тут же появился новый муж, уже совсем другого калибра, директор крупного завода, человек много старше ее годами, влюбившийся в нее как мальчишка.
Она бросила его через год.
— Мне с ним скучно, мы до того разные…
— Вася, сколько можно? — спрашивала Серафима Сергеевна. — Сколько еще будешь менять мужей?
— Обещаю навсегда успокоиться только в могиле, — посулила ей Вася.
Она не разуверилась в своем даровании, но разочаровалась во многом, и это разочарование не могло не сказаться даже на ее внешности, правда, тут сказались и годы, которые не шли, а словно бы летели один за другим.
Прекрасное лицо ее стало жестче, определенней в своих очертаниях, фигура немного отяжелела.
Может, был бы у нее ребенок, жизнь ее получила бы иное звучание?
Так думала Серафима Сергеевна, но Вася ни за что не желала иметь детей.
— Вот еще, только этого не хватает!
Она не была ни злой, ни доброй, ни глупой, ни умной. В сущности никакой. Одно неистощимое, ненасытное честолюбие владело ею, честолюбие, которому не суждено было осуществиться.
