И все. Как ни в чем не бывало. И я вздохнула с облегчением. Значит, все в порядке, все вроде бы нормально…
Однако когда я уже уходила домой, я снова увидела ее. Она стояла перед подъездом, поджидая кого-то.
Оказалось, она ждет меня.
— Пойдем пройдемся немного, — сказала.
Было скользко, утром накрапывал дождь, к вечеру подморозило, тротуар казался гладким, словно зеркало. Я взяла ее под руку, она слегка прижала локтем мою ладонь.
— Мне бы не хотелось, чтобы ты осуждала меня.
— А я и не думаю осуждать, — ответила я.
Она не слушала меня, продолжала:
— Может быть, когда-нибудь поймешь меня, вдруг такое и с тобой случится.
— Что случится? — спросила я.
Она, я видела, опять не слушает меня, а продолжает говорить, как бы отвечая самой себе:
— Я ни о чем не жалею, так и знай!
Я молчала. Что я могла ей ответить?
— Я его любила и люблю, — сказала Капочка.
Оборвала себя, потом начала снова:
— Только не говори мне, что он плохой, не надо…
— Вы и сами знаете, какой он, — перебила я ее.
Она молча взглянула на меня.
— Я любила его, — повторили тихо. — Наверно, и сейчас люблю…
Я хотела ответить ей:
«Тогда пеняйте на самое себя, раз вы его любите…»
И опять промолчала. А она продолжала опять:
— У меня характер такой, я трудно с людьми схожусь. И сама не рада, что я такая вот уродилась, но ничего не могу с собой поделать. И никогда ни на кого я не взглянула, веришь, никто мне не нравился, а тут, как увидела Гогу, просто обо всем и обо всех позабыла. Он ведь не похожий ни на кого, веселый, словно солнышко, всегда такой радостный…
Я не выдержала:
— Какое еще солнышко? Он очень себе на уме, уж поверьте, мы с бабушкой бок о бок с ним и с его братом живем и хорошо их обоих изучили. Они только друг друга любят, больше никого, и никто им не нужен, они признают только нужных людей, и все, а так, можете не сомневаться, никогда ни для кого вот на столечко не сделают, если им это не выгодно…
Капочка, казалось, внимательно слушала меня. Потом сказала:
— Пусть так. Ну и что с того? Я знаю, он не любит меня и, наверно, никогда не любил, зато я люблю его, для меня на всем свете нет никого дороже его!
Я невольно подивилась. Что за сила любви, что за бескорыстная душевная открытость!
Мы прошли еще немного вперед, и она сказала:
— Ладно, не поминай лихом…
— Как так? — не поняла я. — Почему не поминать лихом? Вы куда-то уезжаете?
— Да, уезжаю, — ответила Капочка, голос ее на мгновение дрогнул. — Не буду больше здесь жить. Не могу с ним в одном городе находиться и его не видеть…
Голос ее звучал непритворной горечью.
— Куда же вы поедете? — спросила я.
Она пожала узкими плечами:
— Куда-нибудь, свет велик. Найду себе место…
Осторожно высвободила свой локоть, повернулась ко мне и вдруг быстро, почти мгновенно, прижала губы к моему виску.
— Спасибо тебе, ты добрая, я знаю, ты меня раньше, тогда, пожалела и теперь тоже, я знаю, жалеешь…
Это была правда. Мне было до слез жаль Капочку, обидно за нее, за неистребимую ее любовь, которую она вовсе и не стремилась победить…
В скором времени Капочка уволилась и решительно скрылась из глаз, ни слуху о ней, ни духу, как сквозь землю провалилась.
Спустя какое-то время дошло до нас, что она уехала то ли в Саратов, где у нее жили родители, то ли в Казахстан, где на шахте работал ее брат. Но толком никто ничего не знал.
А однажды, это было уже ранней весной сорок пятого, Стас, встретившись со мною возле нашего подъезда, поведал мне о том, что Капочка работает в каком-то крупном полевом медсанбате и, это он точно знает, находится со своим медсанбатом где-то в Восточной Пруссии.
Так оно было или не так, я не знала, может быть, то была правда, а может быть, Стас приврал, по своему обыкновению. Он был мастер сочинять невесть что, а после, случалось, и сам забывал о собственных выдумках.
Как бы там ни было, больше мне уже не приходилось встречаться с Капочкой и я ничего никогда не слыхала о ней.
И с нашими соседями по квартире я тоже рассталась навсегда.
К счастью, когда мама и папа вернулись, папа сумел добиться того, что нам дали другую квартиру, правда, в далеком районе, за Измайловом, зато отдельную. И больше мне уже никогда не пришлось видеться с обоими братьями.
А от семьи Беловых я все годы исправно получала письма.
Жили они вроде бы хорошо. Паша работала на ферме, моя тезка Нюра тоже начала работать вместе с матерью, стала дояркой, обслуживавшей пятнадцать коров, а брат Андрюша уехал в Горький.
Обычно письма писала мне Нюра. Писала она коротко, совсем не по-деревенски, не передавала приветов от многочисленных родичей, обращалась ко мне большей частью так:
«Здравствуй, мисс Уланский переулок!»
Однажды, это было уже около четырех лет с того дня, как Белов уехал с семьей на родину, Нюра пригласила меня на свадьбу.
Она выходила замуж за колхозного комбайнера, с которым вместе училась в школе, с которым, по ее словам, дружила с самого детства.
В тот год я уже была студенткой третьего курса института. Как нарочно, подоспели студенческие каникулы, я быстро собралась, а мама дала мне подарок для невесты — отрез немецкого панбархата чудесного, иссиня-голубого цвета.
