— Марта Теплиц, зав лабораторией завода, знаешь такую?
— Теплиц? — Жужа покачала головой: — Нет, не знаю. А что, в самом деле хороша?
— Поразительно. Просто никогда в жизни не видел никого более красивого.
Жужа слегка улыбнулась:
— Хорошо, что твоя Лерочка этого не слышит.
Как и многие друзья Вершилова, Жужа не любила его жены и даже не пыталась как-то скрыть свою нелюбовь. Так уж получалось, что все те, кто дружил с Вершиловым, не признавали его жены, впрочем, она и сама не очень тянулась к кому бы то ни было.
— Ладно. — Вершилов решил поставить точку и, что называется, открыть новую тему. — Как твои дела, Жужа? Рассказывай…
— Мои дела бела, словно сажа, — охотно отозвалась Жужа, щеголяя русской идиомой, не беда, что немного, самую малость перевранной. — Больница, поликлиники, больные, потом являюсь сюда, домой, посплю до утра, если ночью не вызовут в отделение, и опять бегу в больницу, и так все времена…
Жужа сказала: «И так все времена», но Вершилов не стал ее поправлять. Задумавшись, молча смотрел в ее веселые, может быть, чересчур веселые глаза.
Жужа была человеком в Будапеште, по собственным словам, в достаточной мере популярным. Дочь известного хирурга, еще в ранней молодости сама решила стать хирургом. Блестяще окончила медицинский факультет университета, стала работать больничным врачом в той же самой больнице, где долгие годы работал ее отец.
Вскоре оба — и отец, и мать — умерли, Жужа осталась одна. Но, как она говорила, выручал общительный характер и большая квартира: к ней не переставали являться друзья в свободное время, впрочем, свободного времени у Жужи оставалось все меньше, она много, упорно работала, спустя каких-нибудь три-четыре года Жужа стала доктором наук, потом профессором, постепенно имя ее все сильнее набирало силу, к ней стремились попасть больные, приезжавшие в больницу из других городов.
Ей было что-то около тридцати, когда она вышла замуж за человека, немного моложе себя, вдовца с сыном. Он был инженер-автомобилист, спокойный, веселый, с мягким характером, охотно подчинившийся Жужиной властной и уверенной силе. Жили они хорошо: Жужа любила Балента, сына своего мужа, Балент любил ее; он стал художником-дизайнером и, подобно всем художникам в мире, обладал зорким, внимательным взглядом.
Кроме того, ему было присуще чувство юмора, не всегда, к слову, безобидное. Так, например, он не упускал случая посмеяться над Жужиной шумливостью, над самоуверенной манерой держаться, над ее туалетами, которые ему казались безвкусными, над ее маленькими пристрастиями, например любовью к попугаям, к цветам, к ярким нарядам…
Зазвонил телефон, Жужа сняла трубку, мгновенно лицо ее изменилось, стало озабоченным, почти злым. Громко закричала что-то в трубку, потом послушала, снова стала быстро кидать короткие, сердитые слова.
«Сейчас она уже вся в своей больнице, — догадался Вершилов. — Должно быть, звонят из больницы, а ей сейчас все и вся до лампочки, кроме больницы, больных, персонала…»
Жужа в сердцах бросила трубку на рычаг.
Стукнула кулаком по столу.
— Черт знает что творяется в нашем отделении…
— Творится, — поправил Вершилов.
— Пускай творится. Я прописала больному капельницу, а сестра, понимаешь, забыла. Как тебе нравится?
— У нас тоже сестры не ахти, — сказал Вершилов. — Есть такие легкомысленные, рассеянные, одни танцульки да парни на уме…
Мысленно он усмехнулся. Говорит, словно старый старикан, можно подумать, что ему сто лет, что уже и думать позабыл о том, каким был в молодости, а ведь молодость была совсем недавно, кажется, рукой можно дотянуться, вот она, рядом…
— Нет, как тебе нравится? — продолжала кипятиться Жужа. — Я ушла домой, приказнула…
— Приказала…
— Ну, приказала, капельницу больному в шестую палату, не забыть, нет, отвечает Юдит, есть у нас такая рыжая, глаза вот такие, колесовые…
— Надо говорить — как колеса.
— Хорошо, как колеса, сама только об одном трещит — мужики, наряды, дискотеки…
— Все они на один лад, — сказал миролюбиво Вершилов. — Надо или не обращать внимания, или гнать с работы…
— А других где достанешь? — резонно спросила Жужа. — У нас безработных нет, как и у вас, и найти хорошую сестру — это, это…
Она запнулась в поисках нужного слова.
— Проблема, — подсказал Вершилов.
— Проблема, — подхватила Жужа. — Верно, проблема! Что же делать?
— Мириться, — ответил Вершилов. — Мириться и учить. Вот так, как делают наши врачи.
— И я так делаю, — сказала Жужа. Спросила заботливо: — Еще кофе? Хочешь?
— Да, — сказал Вершилов. — Хочу.
Жужа метнулась на кухню заварить свежий кофе, Вершилов встал, прошелся по комнате. Здесь Жужа проводит немногие свои свободные от работы часы. Порой к ней приходят друзья, должно быть, приходит Валент. И все-таки одна. Никого по-настоящему близкого на всем свете, с тех пор, как три года тому назад умер ее муж.
Страшная, однако, штука одиночество. Самая что ни на есть страшная…
