— Завидно, — откровенно призналась Зоя Ярославна. — Как же не завидовать? Тут стараешься, из собственной шкуры, можно сказать, вылезаешь, по ночам, верите, подолгу не спишь, все думаешь: как-то они там, больные наши бесценные, может быть, я что-то не то и не так сделала, может быть, ничего-то я не знаю, ничего не понимаю, а у него все ясно, безоблачно совершенно, он никогда не сомневается, ни о чем не беспокоится, ни за кого душой не болеет…
— Вот это верно, — согласился Вершилов. — Он никогда ни за кого душой не болеет, кроме себя, любимого, навеки родного…
— Вот-вот, наконец-то, очень рада, что и вы докумекали…
— Да вы что, вправду меня ангелом небесным считаете? — почти рассердился Вершилов. — Ошибаетесь, голубушка! Если меня разозлить, я до того могу раскочегариться…
Зоя Ярославна снисходительно махнула рукой:
— Будет вам, будто бы мы всего лишь два дня как знакомы! Будто бы я вас не знаю…
— Знаете? Тем лучше для вас, значит, больше информации, больше просвещения…
Зоя Ярославна рассеянно слушала Вершилова, глядя в окно за его спиной.
Что за незлобивость, поразительная в человеке, в сущности уже далеко не молодом! Неужели не понимает, что такая вот доброта — вредна, что в каком-то роде она может являть собой известное попустительство, создавать удобный микроклимат для субъектов, подобных Вареникову.
— Как-то мне довелось видеть бульон с бактериями, — начала она, — представляете себе, бульон, самый с виду обыкновенный, а в нем плавают бесчисленные бактерии.
— К чему вы это? — спросил Вершилов. — Хотите сравнить меня с вирусом?
— Не вас, а, скажем, Вареникова, вас я скорее сравнила бы с бульоном, в котором вольготно такой вот заразе, вроде нашего Владимира Георгиевича.
— Будет вам, уж и в самом деле, сильнее кошки зверя нет!
— А вы что думаете: Ткаченко этот самый так вот, за здорово живешь попал в больницу? Вы же знаете, Вареников положил его к нам, только он один…
Зоя Ярославна чуть скривила губы, яркие, немного крупные для женщины.
— Неужели вам не ясно, что он к тому же еще заплатил Вареникову, и, наверно, немало заплатил?
— Думаете? — усомнился Вершилов.
— Не сомневаюсь ни на минуту.
— Вроде бы Ткаченко этого не говорил…
— Значит, скажет еще, — уверенно заметила Зоя Ярославна. — Если не на предварительном следствии, то на суде. Полагаю, если он увидит, что дело пахнет керосином, что для него все обернулось плохо, а его друг и приятель сумел выйти чистеньким, он его не пощадит! Никогда и ни за что! У таких вот типов законы чисто волчьи — я за себя и против тебя, а если за тебя, то только до тех пор, пока ты мне выгоден. Для них выгода на первом месте!
Вершилов слушал ее, мысленно дивился. Надо же так: Зоя Ярославна словно бы подслушала недавние слова Вареникова, сказанные в этом же самом кабинете. Выгода… Да, в сущности, она права на все сто, для таких людей — своя выгода на первом месте, выгода, профит, прибыль, лишь бы грести под себя, лишь бы думать только лишь о себе, ни о ком другом больше…
— Счастливые люди, — негромко сказал он, отвечая собственным мыслям.
— Кто? — спросила Зоя Ярославна. — Кто счастливые?
— Да вот такие, как наш друг Вареников…
— Кстати, не сомневаюсь, что наш друг Вареников взял немалый куш у Ткаченко за то, что положил его в больницу, да еще в отдельную палату! Уверена, что взял!
— А я не уверен, — сказал Вершилов.
Зоя Ярославна сузила глаза, словно пыталась получше разглядеть своего собеседника.
— Хватит иллюзий, возраст уже не тот, не юношеский…
— А что, старикам вы отказываете в иллюзиях?
— Вы — не старик, но достаточно зрелый человек, а зрелые люди должны по-зрелому относиться к людям и к самой жизни, как она есть.
— Сильно сказано.
— Как умею. — Зоя Ярославна глубоко затянулась. — Я понимаю, мы, врачи, имея каждый день дело с различными больными, не можем постоянно остро и глубоко реагировать на чужую боль. В любом враче, даже самом сердечном, самом отзывчивом, неизбежно вырабатывается некий иммунитет, своего рода защитный панцирь, который помогает сберечь сердце врача от всякого рода эмоциональных стрессов. Все это так. Однако у Вареникова, к примеру, начисто отсутствует какое бы то ни было сочувствие к чужой боли, мне не раз приходилось видеть: больной рассказывает ему о своих ощущениях, а у него глаза рыбьи.
— Он как-то признался мне, что ужасно устает от больных и от их жалоб, — вспоминал Вершилов.
— Вот-вот, чего же вам больше? Будто бы мы с вами ни капельки не устаем, однако, слушаем, думаем, сопереживаем и, главное, сочувствуем, что, разве не так?
— Так, — невольно улыбнулся Вершилов, в этот момент Зоя Ярославна казалась почти красивой, глаза горят, щеки пылают неровным румянцем. — Только не надо так волноваться, приберегите свой темперамент для личной жизни.
— Мне темперамента на все хватит, — категорично заявила Зоя Ярославна. — Чего-чего, а уж темперамента не занимать стать…
— С чем вас и поздравляю.
— Благодарствуйте. Впрочем, чего это мы отвлекаемся? Я говорю серьезно, а вы шуткуете.
— Нисколько я не шуткую.
