— Наверно, ваша мама ходила на встречи фронтовиков к Большому театру? — спросил Клавдию Петровну Юра.
— Ходила. Как-то и меня взяла с собой.
— Это все трогательно, — сказал Самсонов. — Я тоже был там, только не у Большого театра, а в Парке культуры имени Горького, меня дед как-то взял.
Вика встала, откинула назад пышные свои волосы.
— Давайте споем, до того как-то тянет петь, когда глядишь на реку, которая постепенно все темнеет и темнеет на глазах.
— Ну вот видишь, — сказал Юра, — а ты смеялась над графоманкой, которая читала свои стихи давеча. Может быть, она тоже не могла не сочинять и не читать, когда видела эту реку и эти берега, как думаешь?
Вместо ответа Вика запела своим сильным, звучным контральто:
Пели они не одни, все те, кто сидел в это самое время на палубе, пел вместе с ними, все, кроме Юры, он стоял, опершись о борт, мрачно курил, сдвинув брови.
Все стало для него ясно: он не нравится Алевтине, нисколечко не нравится, а он от нее, чего скрывать, без ума…
— К вам можно, доктор?
В комнату вошла женщина, меховая шубка накинута на плечи, казалось, она начала было снимать шубку, да почему-то передумала, непокрытые красновато-коричневые волосы кудрявятся на висках.
— Прошу, — сказал Вершилов, встав из-за стола и пододвинув женщине стул.
Она села, обеими руками пригладила волосы на висках и на лбу.
Была она, что называется, на возрасте, что-нибудь под пятьдесят, а может быть, даже старше, лицо ее было тщательно сделано, щеки и лоб покрыты золотистым тоном, веки подсинены, губы слегка подкрашены.
Однако хрупкая, непрочная эта красота как бы взывала к милосердию, ибо нарушить ее ровным счетом ничего не стоило. Казалось, еще немного, самая малость, легчайшее дуновение ветра, дождевая капля, упавшая не вовремя, снег, который ринулся навстречу, на миг ослепив глаза, и все это кажущееся благолепие рассыплется в прах, мгновенно, без следа исчезнув…
— Слушаю вас, — сказал Вершилов, садясь за стол.
— Доктор, — начала женщина, но тут же замолчала, слезы хлынули из ее глаз, побежали по щекам, покрытым тоном. — Доктор, я, видите ли…
— Успокойтесь, — сказал Вершилов, налив из графина в стакан воды и поставив стакан перед женщиной. — Выпейте воды, успокойтесь, прошу вас…
— Вы добрый, — сказала она. — Это сразу видно.
Отхлебнула немного из стакана, аккуратно вытерла губы маленьким носовым платком, белым в синий горошек.
— Я — жена Ткаченко, Лариса Аркадьевна…
Протянула ему узкую ладонь, кожа выхоленная, на безымянном и среднем пальцах перстни с дорогими камнями, на запястье — золотой браслет.
Вершилов несколько недоуменно пожал ее ладонь: может быть, она привыкла, чтобы ей целовали руки?..
— Какого Ткаченко? — спросил он, но тут же вспомнил: — А, того самого…
— Да, того самого…
Она окончательно скинула шубку, малиновый джемпер оттенял темно-карие, удлиненные черным карандашом глаза. На груди золотая цепочка с кулоном, синий камень в окружении крохотных жемчужин, из-под волос перламутрово поблескивают жемчужные серьги.
«Чересчур много украшений», — поморщился Вершилов, он не выносил никакой аляповатости, никаких излишеств в одежде.
— Доктор, умоляю вас, не губите мужа…
Ладони сложены вместе, глаза полны непролитых слез, даже жемчужные серьги кажутся застывшими слезками, и все вместе просит, умоляет, настаивает — не губите, будьте жалостливы, будьте милосердны…
— Я не собираюсь губить его…
— Нет, это не так. — Голос ее дрогнул, но она, видимо, постаралась сдержать себя. — Это не совсем так, от вас зависит его жизнь, а следовательно, и моя, и жизнь нашей дочери, нашей девочки…
На всякий случай Вершилов снова пододвинул ей стакан воды.
— Благодарю вас, — кивнула головой Лариса Аркадьевна. — Вы такой заботливый…
Вершилов бросил беглый взгляд на стенные часы, но, как бы ни был скользящим его взгляд, она уловила его:
— Вам некогда? Я задерживаю вас? Да? Скажите правду.
— По правде говоря, некогда, — признался Вершилов.
— Тогда я постараюсь быть более краткой…
Странное дело: вдруг, в один миг лицо ее изменилось, стало жестким, деловитым. Вершилов мысленно подивился: может быть, вот она какая, ее настоящая, подлинная сущность!
— Вы не пожелали держать моего мужа в клинике, это ваше право, разумеется, но быть милосердным — ваша обязанность.
— Что значит в данном случае быть милосердным? — спросил Вершилов.
— Вы сами знаете, что это значит.
Она встала, близко подошла к нему, до него донесся запах каких-то пряных, крепких духов.
— Надо взять Ткаченко обратно в клинику…
— Взять? — переспросил Вершилов. — Но, во-первых, как можно его взять, если он решительно, по всем параметрам здоров?
— Можно! — убежденно сказала Лариса Аркадьевна. — На этом свете все можно!
И следа не осталось от той беспомощной, плаксивой мягкости, которой всего лишь несколько минут тому назад было проникнуто все ее существо.
