Но для того чтобы узнать творческие истоки автора, проще всего обратиться к нему самому. Он лучше других знает, какие учителя вдохновляли его и помогли ему найти себя. Я не заметил, чтобы Жироду много говорил о «риториках» и прециозной литературе. Зато совершенно очевидно, что он воспитан на греческой трагедии и Гомере, что он «испытал потребность отточить свой вкус к жизни на этих вечных камнях». И не менее очевидно, что он питал постоянную и глубокую привязанность к Расину и Лафонтену. Да и как было ему не чувствовать свое родство с Расином, для которого учеба и радость учебы заменяли в годы молодости все связи с жизнью? Из-за ограды лицея Шатору Жироду прекрасно представлял себе Расина в Пор-Рояле[735]. «У Расина нет ни одного чувства, которое не было бы литературным. Прекрасный, рассудительный и элегантный, он блестяще прошел вместе с Софоклом и Гёте аттестационную комиссию для великих писателей». Его эссе о Расине читаешь словно мемуары самого Жироду, с начала и до последней, удивительно прекрасной фразы: «Судьба порой не брезгует благородно обмануть великого человека: сперва разлучить с делом его жизни, чтобы в последний раз, на какие-нибудь несколько недель, вернуть к творчеству».
Он посвятил пять лекций пяти искушениям Лафонтена, потому что испытывал потребность объяснить французский характер и с помощью этой уловки — свой собственный. Ведь в каждом французе, помимо Жака Простака и Жозефа Прюдома[736], помимо озабоченности и самодовольства, есть нечто, роднящее его с этим чудом беззаботности и свободы, каким был Лафонтен. Его жизнь прозрачна, как вода самого чистого фонтана[737]. Тема лекций — защита Лафонтена против ловушек наступающей цивилизации, которая пыталась воспользоваться этой простотой, чтобы склонить к вполне человеческому компромиссу с человечеством. Каковы эти пять ловушек?
Сопротивление буржуазному миру у Лафонтена никогда не принимало резких форм. Этот сын чиновника, ставший смотрителем вод и лесов и рано женившийся, меньше всего похож на бунтаря. «Не говоря уже о том, что служба хорошо оплачивалась, а жена имела хорошее состояние». От радостей провинциальной жизни Лафонтен искал спасения в наслаждении. Это наслаждение он находил в физической неге. Он любил уединение и сон. Жироду, куда более крепко прикованный к иерархии, спасался с помощью фантазии — и попросту бегством. Исчезновения Жерома Бардини — это своего рода признания. Я сам видел, как Жироду, приглашенный Эррио[738] (в то время премьер-министр) на международную конференцию, исчез в первый же день и появился лишь в последний. «Жироду, — сказал ему Эррио, — вы самый своевольный и невидимый из видных людей». Да, он был своеволен, как лафонтеновский волк[739]. Он плохо переносил ошейник.
