Мы больше не были людьми. И мы вновь были людьми.
Не надо бояться отодвинуть ширму, страшнее найти на ней своё место.
Туман, скрывающий за своими облаками громады городских парков, густой всепроникающей изморозью обволакивает тело. Даже лучи света, редкие в столь поздний час, не осмеливаются покидать своих домов. А те, что всё же решаются на вылазку, чуть отбежав в сторону от источника, застывают в оцепенении пыльными облачками. Туман кругом. Особенно густым он кажется там, где клочок возделанного человеком леса неровными краями, с трудом перебравшись через выбитое неширокое шоссе, примкнул к небольшому пруду, неприкаянному и заросшему.
Острое ощущение грядущего события накатывает на миг — и оставляет в ожидании среди полупрозрачных пустот, где слабо моросит дождь и глаз подсознательно воспринимает скорее картину теней, нежели предметов. Призрачная картина.
Мысли устраивают в голове чехарду. Тихо, без особой толкотни и криков, они носятся стаей, тыкаясь в стенки черепа. Человек ждёт. Он сам не знает чего. Но внутри у него всё замирает, останавливается. Ему уже кажется, что нет границы между клубами тумана вокруг и его застывшим в бесстрастии сердцем. Чего же он ждёт? Может, чего-то необычного, страшного или просто внезапного, ошеломляющего? Одно известно наверняка: плохо, если ничего не произойдёт. Мир так непостоянен. Сейчас ощущение пришло, а в следующее мгновение оно уйдёт. Возможно, к кому-то другому, или спрячется обратно в туман… В конце концов, если ничего не произошло вчера, то почему должно произойти сегодня? Потому что вчера не было тумана? Ну и что. Ах, сегодня он есть. Ну и что! Но как же не хочется, чтобы вернулось это существование — обманка грустных и мокрых дорог. Сразу захочется сжаться, исчезнуть, раствориться. Или бежать. Бежать в туман и снова ждать. Глупо. Ведь это просто туман. Дождь и туман, туман и свет. «А всё-таки вчера его не было», — произносит человек вслух выловленную им из толпы самую неповоротливую мысль. «Его никогда не было», — отвечает ему кто-то. «Значит, это новорождённый туман», — догадывается человек. «Нет. Он просто так стар, что стал столь же непонятен, как ребёнок. Но он силён, берегись…» — «Значит, он должен многое знать и помнить…» Тихо. Тихо-тихо…
Тишина выползала откуда-то изнутри, задевая сознание шероховатыми краями. Густая, седая, немного с желтизной — тишина. Она отличалась от пустоты тем, что напоминала скорее присутствие чего-то невидимого, невыразимого, непонятного, чем понятное отсутствие всего. «Да, он многое знает! — вдруг сказал кто-то. — Он знает всё!»
И то ли тюль окружающего пространства заволновался, то ли фонари на улице — если они на самом деле были — внезапно начали раскачиваться в сложном ритме, только человек перестал различать, было ли всё вокруг отвлечённой игрой его воображения или движением действительно существующих теней, запахов и колебаний. Тончайшие изменения пронеслись лёгкой рябью, что-то неуловимое, до боли знакомое кольнуло в затылок, и… человек увидел картинку. Фигуры. Много фигур. Они были разными и двигались. Картинка жила. Жила своей жизнью. Жила в чудесных, на первый взгляд, превращениях, происходивших с её обитателями.
Чёрные и белые, просто никакие — прозрачные островки в густом тумане, жёлтые, мерцающие уютным светом настольной лампы, ослепительные, как вспышки сверхновых звёзд, переливчатые, маленькие и большие — фигур было много. «Это, наверное, сон или сказка», — подумал человек. «Нет!» — ответил кто-то. «Похоже на какую-то игру…» — «Нет!» — ответил кто-то.
