Гул артиллерийской и пулеметной стрельбы становится веселее. Вот, наконец, видна и станция. Не доезжая до нее, слева около железнодорожной будки виднеется какая-то группа: это генерал Туркул со своим штабом. Он направляется к бронепоезду. Картина ясна и без приказания генерала Туркула. Слева красные, силой этак в дивизию, приперли дроздовцев к полотну железной дороги. Тонкие, но упругие и крепкие, как сталь, цепочки дроздовцев стойко держались, время от времени переходя даже в контратаки, несмотря на то что часть обоза была отбита, что артиллерия, отступая, чтобы выбрать позицию, пока не стреляла. Красные, очевидно решив покончить дело одним ударом, пошли густыми цепями одна за другой, но… пулеметы дроздовцев косили первую цепь, вторая залегла, наступление останавливалось.
Вот тут-то и понадобилась помощь «Дроздовца». Заговорили восемь левобортовых пулеметов и четыре орудия. Красные первое время как «вросли» в землю – перед нами точно мертвое поле, над которым смерть занесла свою косу. Но наши гранаты и шрапнели заставили притихшие в смертельной тоске цепи красных всколыхнуться в последних судорогах: начались беспорядочные перебежки назад… Штабс-капитан Рипке, неизменно находясь на контрольной площадке, приказывает перенести огонь в непосредственный тыл красных цепей. Дроздовцы перешли в атаку. Все шло хорошо, но дула орудий так накалились, что стрелять было опасно. А тут еще новая беда – красные начали обстреливать бронепоезд химическими снарядами. Хлор затянул тяжелой желтой пеленой все пространство около бронепоезда. Невозможно было смотреть, дышать – слезы катились градом, ежесекундно нужно было сморкаться… А мы все продолжали стрелять. Штабс-капитан Рипке не тронулся с места. Наконец, красные смешались окончательно, их артиллерия замолчала. Только тогда бронепоезд был выведен из полосы хлора. Дроздовцы быстро выравнивали фронт. Обоз отбит.
Генерал Туркул приказал отходить. Бронепоезд продолжал «дышать полной грудью» – всеми четырьмя орудиями прикрывая отступление…
Вечерело. «Дроздовец» возвращался на базу, и наводчик головного орудия опять пел: «Разукрашу тебя, как картинку… все отдам я тебе за любовь…»
– Назначить двенадцать человек для капитана К-а. Выберите надежных людей. Назначьте старшего, – приказывал высокому добровольцу-фельдфебелю боевой части седой, небольшого роста полковник-командир 7-й батареи.
– Слушаюсь, господин полковник!
– Посылаю капитана К. с десятком подвод ликвидировать нашу хозяйственную часть на станции Криничная, – добавил полковник.
Было самое тяжелое время отхода армии в конце 19 года. Сейчас боевая часть батареи находилась около станции Матвеев Курган, а состав хозяйственной части – базы – застрял, в числе других эшелонов, на путях узловой станции Криничная. Дезорганизация тыла была полной. Паровозов не хватало. Поездные бригады разбегались. Красная кавалерия и всякие партизанские отряды, вроде махновских, ринулись в пространство даже не прорыва, а просто развалившегося фронта. Где были свои части, а где наступающие красные, трудно было выяснить. Батарея походным порядком, усиленными маршами стремилась достигнуть расположения дивизии, одной из немногих сохранившихся групп, сосредоточенной сейчас в районе Ростова.
Теперь было получено известие, что хозяйственная часть застряла сзади, и командир решил послать одного из самых лучших офицеров с небольшим количеством солдат, так как считал, что если и придется их потерять, то все же батарея не лишится своей боеспособности. Самообладание, спокойствие и храбрость в самой тяжелой обстановке боев капитана К. придавала некоторый шанс на успех этому предприятию. В только что закончившуюся германскую войну капитан К. служил в Ширванском полку и в совершенно безнадежный момент сумел спасти и даже вынести с собой знамя полка.
Идя к хате, где помещалась орудийная прислуга, фельдфебель перебирал в уме, кого из солдат лучше всего было бы отправить в экспедицию. Нужно было взять по нескольку человек от орудия, чтобы в случае необходимости батарея могла бы действовать. Но кого же послать за старшего? Ну конечно, Митрофана Б. – он спокойный и храбрый старый доброволец. Еще не доходя до хаты, он почти столкнулся с ним.
– Митрофан, поедешь ликвидировать базу – застряла на Криничной.
Митрофан, несмотря на продолжительное пребывание в армии и старательное выполнение службы, любил, однако, поворчать. Очевидно, старая гвардия Наполеона отличалась такими же свойствами, почему он и называл их «старыми ворчунами».
– Куда ты назначаешь? Знаешь же, что, может, никто не вернется назад? – с упреком спросил он Н., в котором всегда видел сотоварища, а не начальствующее лицо.
Н. знал, что мог бы настоять на своем, но в данном случае он сам вполне соглашался со своим старым приятелем.
– Я еду сам, – решил он. – Оставайся на батарее, а особенно присматривай за конями, Митрофан.
Митрофану стало теперь неловко.
