Всю дорогу до Лефортово молчали. Исчерпали стороны темы для разговоров. И сосредотачивались перед следующим. Последним. Так я надеялся. Так же в молчании припарковались во дворе, зашли в подъезд, поднялись на четвертый этаж. Остановились перед дверью. Тут Илья Ильич нарушил тишину:
— Ясно. Место знакомое.
Я не ответил, возился с замком. На самом деле — не мог говорить, волновался. Ну правда же, не каждый день такое с тобой случается.
Дверь открылась без скрипа. Хотя утром она издала противный визг. За то время, что меня здесь не было, петли смазали. Заботливые и, будем надеяться, хозяйские руки.
Он стоял в коридоре. Рослый, поджарый мужчина. Короткие седые волосы. Не лысый, с внезапным облегчением подумал я. В критических ситуациях человека иногда посещают довольно идиотские мысли. Организм так реагирует на стресс.
— Всё в порядке?
Вопрос был адресован мне.
— Да.
— Отлично. Приветствую, Аркадий Самойлович. Здорово, Илья.
Они молчали.
— А, ну да. Всё правильно. Сначала дело, потом дружеские объятия и трогательные воспоминания.
Он поднял правую руку, в которой держал телефон, экран светился. Открыт был мессенджер. Адресат — Едалова М.А. Сообщение состояло из одного слова — «Отбой». Он нажал на стрелку, появилась надпись «Доставлено».
— Дэвид, чтобы не возникало никаких сомнений, могу я тебя попросить взять планшет, открыть страницу нашего контрагента и продемонстрировать Аркадию Самойловичу и Илье Ильичу, что все чисто.
— Секунду. Вот, прошу.
На странице Едаловой М.А. все действительно было чисто. Слоган «Правда или смерть», отфотошопленная картина Делакруа «Свобода приходит нагая» с телом оригинала и лицом автора страницы, последняя публикация — двухдневной давности перепечатка какой-то мутной истории про рейдерский захват ликеро-водочного комбината в Челябинской области. Пафоса, как всегда, много, суть не ясна.
— Все довольны? Можем приступать к делу?
— Можем, — ответил Илья Ильич. — Излагай дело.
— Слушайте внимательно, — сказал мой отец.
Если бы я не знал в подробностях, о чем идет речь, то никогда бы не понял того, что было сказано дальше. Вроде и слова все русские, а употребляются они так странно, что всякий смысл теряется. Язык, на котором разговаривают tough guys. Слава богу, подумал я, это мне осваивать не придется, не пригодится мне это лингвистическое знание…
— Слушайте внимательно. Лохов здесь нет. Все знают всё про всех, никого кинуть не получится. Пять лет назад мы разбежались, и с тех пор проблем не возникало. Но произошло непредвиденное — в Москве появился Дэвид и случайно нашел меня. С этого момента, как мы все понимаем, понятийные договоренности действовать перестали. Схема перестала быть рабочей. Я ее спалил. И вы бы на моем месте поступили так же, потому что тот конвой, который за нами присматривает, шуток не имеет совсем. Вам это известно лучше, чем мне. Это вводная.
— Дальше, — тяжело произнес Аркадий Самойлович. Это были первые слова, которые я от него услышал за последние полтора часа.
— Дальше вот что. Ситуация пошла по беспредельному варианту. Более того, она будет развиваться не здесь. В Штатах. Но брызги сюда долетят. И такие, что мало не покажется никому. Сейчас все участники пробега начнут прятать концы, а как они это делают — не мне вам рассказывать. Начнут с крайних. Это вы и я.
— Расклад мизерный. И что ты предлагаешь делать?
— Валить отсюда, и чем быстрее, тем лучше. Потому что выбираем мы вот из чего: либо там мы уходим под программу защиты свидетелей, либо уходим здесь — жмурами на кладбище.
— Ясно. Объясни только одно. С какого бодуна ты так о нас заботишься? Что тебе мешает свалить вместе с ним и сдать там нас с потрохами?
— Вот мы и подошли к сути базара, Аркадий Самойлович. Все правильно, есть у меня интерес к вам. Но и мне есть что предложить.
— Так не тяни кота за яйца.
— Дело нехитрое. Мне нужны имена тех, кто курировал мое дело тогда, когда вы меня разводили на Нью-Йорк. И исполнителей, и того, кто приказ отдавал.
— Товар недешевый. Что взамен?
— Не поскуплюсь. Взамен — месяц. Этого времени вам хватит на то, чтобы обнулить здесь все дела и безболезненно свалить.
— А если не договоримся?
— Сдам сегодня же. Кто командует «отбой», тот может сказать и «фас». И иллюзий не надо. Не я это сделаю, так другой человек — думаю, вы догадываетесь, кто. Двойная страховка это называется, Аркадий Самойлович.
— И какие гарантии, если я соглашусь?
— Слово. А вы меня знаете.
— Знаю. Но ты же нас ненавидишь.
— Других гарантий нет. И не будет.
Я перевел взгляд на Илью Ильича. И отвернулся. Неприятно видеть, когда люди трусят. Но когда у людей жестких и циничных от страха начинают дрожать губы — это тяжелое зрелище.
Старший держался твердо. Он надолго замолчал, уставившись в пространство. Думал. Считал. Прикидывал риски. Наконец пришел к какому-то выводу, взгляд снова стал осмысленным. Аркадий Самойлович достал из внутреннего кармана блокнот и ручку, что-то написал, показал написанное отцу и порвал листок в мелкие клочки.
— Это шестерки, — сказал отец. — Мне нужен главный.
