Перед обедом финны пригласили нас в избушку с сауной. На берегу пустынных волн была оборудована раскаленная деревянная комната с прекрасным предбанником. Хозяева моментально разделись и шмыгнули туда. Мы тоже разделись, но затем Леонид Иванович придержал меня за руку в предбаннике и хитро улыбнулся. «Нашли дурачков, – сказал он. – Мы в сауну, а они в предбанник, по карманам у нас пошнырят, возьмут документы и переснимут». Он, должно быть, забыл, что все мои документы были у него, изъятые сразу же по приезде в Хельсинки. «Нам туда нельзя», – сказал соглядатай и развернул газетный лист с большим бутербродом.
Не успел он толком куснуть, как финны выскочили из сауны и рванули к холодным волнам залива, плюхаясь в них один за другим. Бдительный пионервожатый отложил бутерброд и прыгнул в воду, как все. Для конспирации. Но мне все равно было холодно. Я подошел к волнам, поболтал их босой ногой и ужаснулся. Он был как Буревестник, а я – как робкий пингвин…
На следующий день с утра незакаленный Леонид Иванович глотал какие-то таблетки от ангины, пил водку и чай. Думаю, что только высокая убежденность в правоте пролетарского дела спасла его от воспаления легких.
Был у меня и такой, легкий, почти шутейный уровень контактов с хамской властью тогда, в начале пути. Можно было и так – не целуясь, но и не доводя до войны на взаимное уничтожение. Почему же я с таким остервенением врубился в войну с этой системой и журнал мой долго с большим отрывом лидировал в разоблачениях мира, никогда не дарившего всех нас своим уважением? Где произошел сдвиг в моей терпимости и когда ушла готовность к мирному сосуществованию? Не могу точно определить. Во всяком случае, чиновничья власть никогда глаз с меня не сводила. Когда я уже подписал контракт на несколько лет работы в Америке и собрался уезжать туда (никому постороннему я не говорил об этом ни слова), мне пришла телеграмма от какого-то Петрова (Москва, Большая Грузинская, 12, квартира 9, таким был обратный адрес). «Вы так усердно стирали исподнее моей Родины, что заработали место лектора Америки», – гласил текст. А затем «Правда» опубликовала статью, в которой писала, что я с американским послом вась-вась, что не может быть нормальным само по себе. Но ведь, честное слово, я ничего не рассказывал никому в «Правде» про свои отношения с послом, и он, полагаю, тоже. Такие вот пронырливые ребята есть, все-то они знают…
А что до исподнего, про стирку которого упоминается в телеграмме, так ведь можно и не стирать. Можно просидеть в предбаннике, и в нестираном можно ходить долго, даже всю жизнь. Правда, по запаху узнавать будут…
В начале восьмидесятых годов Индия пригласила делегацию советских деятелей культуры на вручение премий имени Джавахарлала Неру. А после того, как мы поучаствовали в этой замечательной церемонии, нас повезли кататься по стране.
Все было в меру интересно и в меру же непонятно. Вдруг сквозь бездну различий прорывались такие просторы общности, что голова кругом шла. В индийской мешанине (иногда побезобразнее нашей) всплескивали порой такие сокровища, которые там трудно было даже предположить. Поди знай, что в городском музее Калькутты среди слоновых бивней и кресел из тростника я вдруг увижу огромную картину знаменитого русского художника Верещагина «Въезд королевы Виктории в Калькутту». Картина сохранилась вполне прилично, была пропитана пряностью деталей и примет чужой жизни. Я про эту верещагинскую работу ничего не знал и немедленно решил дать ее репродукцию в «Огоньке».
Мне было известно, что в Калькутте есть корреспондентский пункт советского агентства печати «Новости», и я немедленно побежал туда. «Ребята, – заорал я с порога, – кто из вас хочет заработать и прославиться? Сделайте мне хорошую репродукцию картины Верещагина и напишите о ней. Это будет ваше, а не мое открытие, и гарантирую его публикацию в ближайшем номере…»
От письменных столов ко мне повернулись три усталых лица. Странным образом мое предложение не озарило радостью ни одного из них. «Какого Верещагина?» – спросило одно из лиц.
Чуть позже на приеме в советском консульстве я рассказал этот случай одному из тамошних дипломатов, и тот захохотал: «Ну, ты даешь, редактор! В корпункте АПН нет ни одного журналиста, все трое – сотрудники военно-морской разведки. Ну, ты даешь!» Дипломата умилила моя наивность, и он еще долго смеялся.
