Но начальство, главных чиновников, все равно ругали везде – несмотря ни на что. Уровни претензий были при этом самые разные. Одним желалось поругать власть за неснижение цен на водку, другим – за невыпуск через границу, третьим – за низкие гонорары. Главной проблемой правящего чиновничества давно уже стало убывание страха и то, что ничего не приходило ему взамен. Страна давно уже стала скопищем недовольных. Ее власть поносили не только диссиденты, прорвавшиеся в океан заграничных радиоволн. В минуту откровенности у каждого находился собственный круг претензий, общество становилось нежизнеспособным, потому что чиновники уже и не пробовали удовлетворять претензии самых разных групп населения. Они все больше сосредоточивались на себе, но даже взобравшиеся на вершину власти чинуши уже и сами не очень радовались. Они были все больше похожи на жадного студента, приехавшего из деревни, который, чтобы ни с кем не делиться, жрет сало, накрывшись с головой одеялом. Поэтому даже тогда, когда перестройка приобрела характер катастрофический, люди не прониклись верой к давно привычной державной шпане, лишь меняющей таблички на своих кабинетах. Я упоминал уже о великой разнице между такими понятиями, как родина и государство. Любя свою родину или сочувствуя ей, люди все глубже презирали воплощающих государственную власть сытых чиновников. Причем это, может быть, первый всемирный процесс, в который мы полноценно влились после долгих лет изоляции.
Увеличились эмиграционные потоки из страны. Но знаете, откуда, например, идет в Соединенные Штаты самая образованная эмиграция? Я думал, что от нас, но – ничего подобного! Из Африки! Люди, приезжающие оттуда учиться (а другим виз не дают), выучиваются и не хотят возвращаться в пославшие их государства, остаются в Америке. Там им придется несладко, но все равно никто не хочет возвращаться во власть чиновников, разворовывающих отечество под патриотический визг. Происходит это у африканцев или латиноамериканцев, но сколько обиженных наших соотечественников встречал я по свету!
Ах, как мы хорошо говорили! Какие замечательные песни, под какими хоругвями пели на площадях! Гласность, кстати, покончила с отечественным диссидентством, и эта потеря тоже стала весьма ощутимой: рецепты преобразования жизни вышли из подполья и превратились в нечто шумное и неинтересное. Наши прежние шепотные кухонные споры вначале выплеснулись в свежеизбранные парламенты, а затем и вовсе потеряли свой замечательный оппозиционный смысл. Мы стали собираться гораздо реже; вначале потому, что не все могли накрыть стол для гостей, а затем и разговаривать стало неинтересно. Кухонное политиканство, как еще одна подмена истинной политической жизни, тоже развратило нас. Мы читали вместо путешествий, пили, а не размышляли, чесали затылки, а не засучивали рукава. За годы советской власти народ потрепался досыта, но никакого действенного подполья так и не создал. Даже в самые подлые времена сажали не за дела, а за слова; за порочащие высших чиновников разговорчики. Пар ушел в свисток. Многие, даже гости страны, отвыкли от нормальной работы. Помню, как корреспондент «Нью-Йорк таймс» Билл Келлер разочарованно рассказывал мне о встрече академика Сахарова, возвратившегося из ссылки: «Пришли мы на вокзал – никто не мешает. Расчехлили камеры – пожалуйста! Начали спрашивать про узников совести – ради бога! Неинтересно…» Едва ли не все вокруг за многие десятилетия привыкли скрипеть, жаловаться, приспособились быть жертвами, но от хозяйского взгляда на собственную жизнь отвыкли.
Помню, как в 1991 году в московской квартире у поэта Евтушенко состоялся званый раут с присутствием самых разных людей – от актрисы с только что обретенной скандальной славой Натальи Негоды до бывшего члена коммунистического политбюро Александра Яковлева. Были еще неведомо как забредший бургомистр Берлина плюс несколько публицистов из непримиримых газет. На столе были озера выпивки и горы закуски, но все как-то сразу почувствовали, что главное – доверительность запрещенных бесед – ушло.
Берлинский бургомистр немного пожаловался на бывших гэдээровцев, которые недостаточно динамичны и все хотят получить задаром. Мы повздыхали о своей собственной пассивности. Порассуждали о сказочном герое, который не слезает с печи, мечтая о золотой рыбке. Еще немного пофантазировали, чуть-чуть поругали власть, некоторые представители которой были здесь же. Шел пятый год перестройки, а семьдесят предшествовавших лет лежали на наших плечах грудой, из-под которой нам еще предстоит выползать…
